Ты станешь моей - Кейт Морф

Ника пишет, что прикроет, что будет ждать у забора.

К вечеру я все-таки не выдерживаю и подхожу к ящику у кровати и открываю его. Достаю маленький мешочек. Непослушными пальцами я нащупываю тонкую цепочку, затем крестик. Рассмотрев его еще пару минут, я кладу мешочек в карман куртки. Фотографию тоже возьму, ее отправляю в рюкзак.

— Мам, ты же помнишь, что я останусь у Никис ночевкой. Мы доделываем планшеты по композиции, — мой голос звучит ровно, что удивительно.

Врунишка!

Мама отрывается от плиты, кивает рассеянно:

— Только не сидите допоздна, поняла?

— Хорошо.

— Позвонишь мне, когда доберешься до Ники.

— Хорошо, — кричу уже из прихожей, натягивая кеды.

На улице темнеет стремительно. Я иду вдоль дороги, поворачиваю на Комсомольскую, сжимаю ремешок рюкзака. В голове только одна мысль: еще не поздно повернуть назад, но ноги несут меня дальше.

У заброшенной мельницы все кажется другим. Тише. Глуше. Темнее.

Я стою напротив забора и смотрю на дыру, сердце грохочет.

Из тени рядом вдруг выходит Ника.

— Я думала, ты передумаешь, — шепчет она.

Я качаю головой.

— Если не приду, не смогу больше нормально жить.

Она сжимает мою ладонь.

— Я подожду тут. Если что — кричи.

Я пролезаю в дыру в заборе. Ржавая арматура цепляется за куртку. Воздух здесь холодный и влажный. Кажется, даже пахнет по-другому. Гниль. Масло. Сталь.

Я делаю шаг вперед и замечаю, как Артём выходит из тени.

ГЛАВА 16

Артём

Сижу во дворе у заброшенной мельницы на бетонной плите, которая когда-то была частью чего-то большого. Теперь она просто осколок прошлого. Как и я.

Верчу в руке старую зажигалку, откидываю крышку, чиркаю и разрастается маленькое пламя. А потом резко закрываю крышку. И так по кругу, мне просто нужно что-то делать руками, иначе я сойду с ума от этого ожидания.

Ночь сырая, воздух тяжелый, и тишина такая, что даже собственное дыхание бесит.

Аня меня не помнит. Маленькая девчонка с огромными глазами.

Хотя… теперь уже не такая маленькая, но все такая же светлая. До тошноты. До скрежета в зубах.

Я смотрю на полуразрушенную мельницу, на проржавевшие балки, на расползающийся мох на кирпичах.

Конечно, ее мозг все сделал правильно. Уберег, поставил блок, вычеркнул.

Когда ты лежишь на обочине дороги, выброшенный как собака, изрезанный, сломанный, с лицом в крови и с глазами, в которых уже нет надежды, и вдруг на тебя смотрит девчонка — испуганно, цепенея, замирая, но не убегает... Такое не должно оставаться в голове.

Аня оказалась единственной, кто не прошел мимо. Остановилась, опустилась рядом, пыталась со мной говорить. Трясущимися руками дотронулась до плеча, как будто могла меня спасти. А я смотрел на нее из-под ресниц и думал: «Вот и все. Ангел пришел». И вырубился.

А теперь девчонка смотрит на меня как на чужого.

И так даже лучше. Я бы тоже хотел забыть то время, но вот только шрамы на теле никуда не делись.

Щелчок. Крышка зажигалки снова хлопает. Пятый раз за минуту.

Бесит, но отпустить не могу. Как и ее.

Слышу шорох, смотрю в сторону дыры в заборе. И вот в темноте появляется Аня, наступает на землю осторожно, будто идет по минному полю.

Девчонка, которая вытащила меня из ада и сама того не помнит.

Смелая. Все же пришла сюда, хотя у меня были мысли, что она меня кинет.

Я не двигаюсь, не хочу ее пугать.

Да и что ей говорить?

Что я тогда хотел умереть? Что она пришла слишком рано, и я еще не успел окончательно сдаться? Что теперь мне приходится жить только потому, что она оказалась рядом?

Но ноги меня не слушаются, и я все же выхожу из темноты, Аня сразу замечает меня.

Мы молча приближаемся, у меня внутри все скручивается. Останавливаемся в двух шагах друг от друга. Аня смотрит на меня снизу вверх.

— Привет, — тихо говорит она.

— Привет.

Девчонка тут же засовывает руку в карман куртки. Долго что-то ищет, словно карман бездонный. А потом она вытаскивает небольшой мешочек из бархата, почти невесомый.

Дрожащими пальцами она аккуратно его раскрывает, переворачивает и на ее небольшую ладонь вываливается крестик. Цепочка запуталась, но я бы узнал эту штуку даже в темноте, даже на ощупь, даже если бы у меня не осталось глаз.

Я замираю.

Невозможно сразу вдохнуть, грудную клетку сковал спазм.

— Это ведь твое, да? — ее голос едва слышен.

Она смотрит на меня осторожно, робко.

Я медленно киваю.

— Мое.

Аня протягивает руку, я делаю шаг и беру…

Но не крестик, а касаюсь ее пальцев. Они холодные, как лед. Кожа нежная, мягкая.

— Ты замерзла? — спрашиваю почти шепотом.

— Нет, — она качает головой.

И я ей верю.

Потому что знаю этот холод, он не снаружи, он бурлит внутри нее.

Наши пальцы соприкасаются дольше, чем нужно, но девчонка не отдергивает руку. А я не отпускаю.

Все же заставляю себя взять крестик, сжимаю его в кулаке. Но отвести взгляд от красивых зеленых глаз не в силах.

Она тоже буравит меня взглядом, старается, но не узнает. И все равно тянется ко мне.

Сердце начинает стучать слишком громко. По вискам шарашит молоток. Каждая клетка помнит, кем Аня стала для меня.

Но я молчу.

Рано, она еще не готова. Я тоже не уверен, что выдержу.

Даже не моргая, смотрю ей в глаза, пытаюсь проникнуть в самую глубь изумрудного омута. Как будто я могу добраться до той части ее, которая еще не спит.

Я разжимаю пальцы и смотрю на крестик в ладони. Старая цепочка, чуть потемневшая, застежка крошечная.

Пытаюсь надеть, не выходит. Пальцы слишком большие и неповоротливые. Маленький рычажок скользит, а щелчка все нет.

— Дай, — тихо говорит Аня, и я сразу же протягиваю ей крестик.

Она подходит ближе всего на полшага. А потом делает еще короткий шаг.

Стоит совсем рядом, я чувствую ее теплое дыхание у своей шеи.

Девчонка аккуратно берет цепочку, обходит меня сбоку, ее руки касаются моей кожи, когда она перекидывает цепь через шею. Ее тонкие пальцы ловко находят застежку.

— Готово, — шепчет, но не отходит сразу, стоит рядом.

Я слышу, как она дышит.

— Этот крестик…, — начинаю я и сам удивляюсь, что говорю это. — Это все, что у меня осталось от матери.

Аня молчит. Я смотрю в темноту, на ржавые балки мельницы, на обвалившуюся стену.

— Я был мелкий, когда попал в детдом. Не помню ее. Вообще. Из вещей на мне были только штаны, футболка