Беседы о кино и кинорежиссуре - Михаил Ильич Ромм

Говоря так, он продолжал перечесывать свои жиденькие волосы, отыскивая точное место пробора. Обоим нам пришла одновременно в голову мысль о гребенке: мы переглянулись через зеркало. Глядя на меня из зеркала, Ванин стал вдруг прилаживать гребенку к диалогу.

– Ведь этак что же получается? – говорил он, сдувая с гребенки воображаемую пыль. – Притащил актера, и сразу играй?! Нет, вы мне дайте за что спрятаться! – Он провел гребенкой по волосам и затем дунул на нее, лукаво глядя на меня из зеркала.

– Давайте сниматься, Василий Васильевич! – как бы строго сказал я.

– Только тихо! – ответил Ванин, провел гребенкой по волосам и сдул с нее пыль.

– Безобразие! – сказал я.

– Только тихо! – ответил Ванин, еще раз проведя гребенкой по волосам и сдувая пыль.

Мы еще раз поглядели друг на друга.

– Пожалуй, выходит, – сказал Ванин. – Я готов!

Мы пошли в павильон. И эта гребенка стала неотъемлемой частью всей повадки Ванина – он действительно уцепился за нее и, пожалуй, в первые дни даже чересчур.

Вот как мы использовали найденную повадку – фразу «только тихо» – в первых сценах.

Комната мастера одного из крупнейших питерских металлургических заводов. Здесь полно людей: говор, гул, густой махорочный дым.

Входит Матвеев.

– Товарищи большевики! – говорит он. – Центральный Комитет нашей партии… Но только, чтобы тихо, не орать! Центральный Комитет нашей партии принял решение о вооруженном восстании… (Проводит гребенкой по волосам.)

Бурное движение людей. На лицах восторг. По комнате проносится общий вздох.

– Тихо, товарищи, тихо! – торопливо говорит Ванин – Матвеев. – Вся власть Советам! – еще тише, еле слышно добавляет он.

– Матвеев, ура можно? – так же негромко, подчиняясь тону Ванина, спрашивает один из рабочих.

– Да ты что – ошалел?

– Мы тихонько, Матвеев, мы тихо!

– Тихо? Ну, тихо можно.

– Товарищи, ура!

Раздается «ура» – его кричат вполголоса, почти шепотом.

Правда, и в сценарии «ура» кричали вполголоса, и отчасти это обстоятельство и натолкнуло Ванина на мысль использовать свое знаменитое «тихо», но, уж раз взявшись за это «тихо», Ванин стал последовательно проводить его сквозь всю роль.

Вот, например, сцена прихода на завод представителей Временного правительства с вооруженной частью.

После конфликта с одним из рабочих Рутковский (эсер) приказывает вызвать войска. Прапорщик свистит, в открытые ворота цеха входит рота вооруженных юнкеров.

Они бегут по проходу к Рутковскому.

– Изъять оружие! – говорит Рутковский подбежавшему командиру роты.

– Слушаюсь! – Офицер поворачивается, чтобы отдать команду, но не успевает: внезапно появившийся около него Матвеев хладнокровно останавливает его рукой.

– Тихо, товарищи, тихо! – говорит Матвеев.

В ту же минуту начинает завывать фабричная сирена; под звуки сирены из всех дверей и из ворот, во все проходы с грозным гулом врываются группы вооруженных рабочих. Они окружают юнкеров.

Сирена смолкла. Напряженная тишина.

– Гражданин. Временное правительство, – мягко и неторопливо говорит Матвеев, – с оружием в цех входить нельзя. И вообще посторонним здесь быть воспрещается…

Дальше следует фраза, которую Ванин придумал тут же на съемке:

– Народ у нас горячий, работа нервная, могут зашибить вас… до смерти. – Он проводит гребешком по волосам. – Так что, вы бы вышли отсюда! – И Матвеев сдувает с гребешка воображаемую пыль.

Этими деталями – гребешок и слово «тихо» – Ванин как бы сразу очертил характер своего героя. Это не бессмысленные трюки, не вообще смешной гребешок или смешной жест – это повадка, глубочайшим образом связанная с характером Матвеева. Матвеев – рабочий, большевик, все повидал на своем веку, уверен в своей правоте, относится к противнику не только с ненавистью, но и с иронией, никогда не теряет спокойствия, прост, как сама жизнь.

Таким увидел Ванин Матвеева, и таким он вошел в сознание миллионов зрителей, горячо полюбивших этот образ.

Поразительно, с какой быстротой и с какой цепкостью, с какой настойчивостью отыскивал Ванин эти характерные приемы, которые дали ему, актеру, нужный инструмент для исполнения роли. Никакого мудрствования, никаких отвлеченных рассуждений – ясная, практическая работа, необычайно острое восприятие материала роли, исключительная изобретательность в деталях, простота в исполнении, горячая любовь к своему герою, к народу, который породил этого героя, – вот что характерно для работы Ванина-актера.

В картине «Ленин в Октябре» есть сцена занятия большевиками телефонной станции. В сценарии это был маленький проходной эпизодик. Василий по поручению Ленина пытается соединиться с Балтийским экипажем, но телефонная станция не отвечает, и вдруг он слышит голос:

– Да я тут не знаю, куда чего втыкать, а барышни все валяются в обмороке!

И Василий радостно кричит Ленину:

– Владимир Ильич! Телефонная станция наша!

Таким образом, Ванину был предложен микроскопический кусочек – одна смешная реплика, один кадр на телефонной станции. Он умолил меня развить этот кадр в целую маленькую сценку.

– Пропадает материал! – говорил он. – Ведь это же находка: пульты там разные, гнезда, штепселя, трубки, Матвеев с наганом на месте телефонистки не знает, что делать, а тут пальба, юнкера отступают, барышни визжат, в обмороке валяются… Нельзя это дешево продавать! Давайте сделаем сценку!

Сцену мы сделали прямо на съемке: привели в декорацию отряд юнкеров и вооруженных рабочих, группу телефонисток, устроили сначала целый бой, потом, постепенно убирая лишнее, сосредоточили все внимание на поведении Матвеева.

Услышав, что Ленину нужен Балтийский экипаж, Матвеев приходит в страшное волнение – бежит куда-то за пульты, вытаскивает полубесчувственную барышню-телефонистку, успокаивает ее, насильно сажает на вертящийся стул, помогает надеть наушники, все время приговаривая:

– Ну успокойтесь, милая, успокойтесь, барышня… Вот так, милая. Ну что вы? Ну что вы?.. Соедините Балтийский экипаж…

Он нежно гладит телефонистку по плечу… дулом нагана. Но телефонистка не замечает этого. Всхлипывания ее делаются тише, она надевает наушники и берется за шнурок. Но тут Матвеев видит, что к ним через телефонный зал бежит юнкер. Заметив Матвеева, юнкер стреляет. Телефонистка вскрикивает. Матвеев стреляет в свою очередь. Юнкер падает. Телефонистка в глубоком обмороке: вся работа Матвеева пропала даром!

Он подхватывает барышню и снова насильно усаживает ее на стул.

– Только тихо, тихо, тихо, тихо, – нежнейшим голосом уговаривает он. – Ничего страшного нет… Соедините меня скорее – один восемь три… Балтийский экипаж…

Через зал бежит другой юнкер. Матвеев целится в него, продолжая уговаривать телефонистку:

– Скорее соединяйте! Скорей, скорей, скорей, скорей, скорей! Ну…

Он не решается стрелять в юнкера, пока телефонистка не соединит Ленина с нужным номером, ибо она, разумеется, снова упадет в обморок и вся работа вновь будет напрасной.

– Готово! – стонет, наконец, телефонистка.

В ту же секунду Матвеев стреляет в юнкера, телефонистка валится на пол в полном бесчувствии. Слышен треск пулемета…

– Еременко! – кричит Матвеев.

Вбегает матрос с перевязанной