Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

ними, как крышки, веками, свидетельствовали о беспокойстве и бессонных ночах генерала. Комиссар Временного правительства г. Кириенко, с бледным лицом, казалось, был не способен реагировать ни на какое проявление жизни… Среди низших чинов царила все та же гнусная атмосфера лакейства, подхалюзничества, полного унижения человеческого достоинства…».

Так и не поняв намерений представителя Временного Правительства и военных, казаки, размахивая газетами со статьей Шульгина, направились в Центральную Раду.

Переговоры с нею затянулись на два дня, ход их подробно описывался в октябрьских выпусках газеты «Оренбургский казачий вестник».

Вечером 26 октября делегация явилась на заседание Малой Рады, где председательствовал сам господин Грушевский.

Выступали от состава делегации в основном двое: хорунжий кубанского войска Рябцев и подъесаул Оренбургского – Кузнецов.

С порога Рябцев сообщает Раде о том, что казакам стали известны факты о беспорядках на улицах, что почему-то арестованы юнкера (у большевиков пока тюрем нет, значит – это дело тех, кто подчинен Раде?). Это сообщение – прелюдия, «intro».

«Сейчас, – стремительно переходит Рябцев к вопросам глобальным, – речь идёт о двух моментах, – об уничтожении старого Российского государства и о новом строе нашей России. Говорю «нашей России», так как думаю, что пока в украинском движении самостийники представляют меньшинство. И тяготение к Австрии, я думаю, меньше тяготения к Москве».

Кубанец-хорунжий снова напоминает об аресте юнкеров и высказывает два намёка угрожающего характера: «казаки – федералисты, но, прежде всего, они – государственники»; «Рада думает только о себе, а на Украине находится половина казачьих войск». Рябцев переходит в атаку.

«Ваше отношение к Октябрьскому перевороту?» – задает он вопрос в лоб.

Малая Рада в полном составе молчит. Как провинившиеся дети малые.

«Нужно немедленно освободить юнкеров!» – гремит Рябцев.

Тут коллективное молчание прерывает украинский эсер Маевский. Он даёт понять, что уважаемый хорунжий себя слишком резко ведёт, что подобное поведение – вмешательство во внутренние дела Украины.

«Украина – это Украина, – перебивает его Рябцев, – но здесь есть и почта, и телеграф, и госбанк, и казначейство, и арсенал. Всё это – достояние государства… И раз Центральная Рада не берёт на себя работу об устройстве центральной власти… мы должны заняться этим вопросом».

Здесь приходит время вскипеть и Грушевскому. Правда, сил на резкие реплики у него не хватает, гнев просто душит его. И вместо того, чтобы сказать своё веское слово – прямо и чётко, Мiхайло Сергийевич вскакивает с места и покидает помещение, тряся бородою.

Позицию Рябцева пытается смягчить подъесаул Кузнецов. Он уверяет, что в дела украинского самоуправления казаки ни в коем случае не вмешиваются и главная сейчас задача – совместными усилиями сохранить в городе порядок, не допустить вооруженного переворота. Но на его дипломатичность никто не обращает внимания.

«С глубоким смущением, – продолжает господин Маевский, – выслушал я речь представителя казаков (Рябцева. – С. П.). Он сначала говорил, как представитель республики, и я думал, что мы столкуемся. Но затем выдвигается какой-то протекторат над Украиной… Говорит об аресте каких-то юнкеров. Но ведь юнкера – не государственное, кажется, учреждение? И они, мне кажется, могут быть арестуемы революционной властью в силу известных соображений…»

Вслед за ним стали шуметь другие представители Рады, напоминая казакам о значимости их органа. Кто-то из депутатов даже позволяет себе назвать казаков «контрреволюционерами».

По всему было видно, что переговоры заходят в тупик. Что у Рады вообще какой-то свой план: и по недопущению большевистского переворота, и не то, чтобы по сохранению, а по приумножению своей власти. Однако вслух пока они огласить свой план не решались.

Кто-то умный предложил не ссориться и продолжить переговоры завтра.

На том и порешили.

* * *

Стадия самолюбования у казаков сменилась стадией озабоченности. И за всем этим руководители съезда проморгали начало третьей стадии – раздвоения. Или проморгали, или не справились с ней.

Представители фронтовых низов казачества быстро начали уставать от заседаний. Да, поначалу простые казаки пребывали в состоянии восторга: надо же, какие речи произносятся в их честь; надо же, в этом зале все вместе, и полковник прапорщику ровня. Но быстро спала пелена с их глаз. Те, кто приехал с переформирования, объяснили фронтовикам, что у них дома собираются Войсковые круги, и прапорщик с полковником не просто сидят бок о бок, они и поспорить могут. А слова всяких генералов, чехов, да поляков – не больше, чем слова…

25 октября по рядам казаков пополз слух: на съезде появилась какая-то «левая группа», что-то «навроде большевиков».

Поначалу туда вошли человек десять, потом количество увеличилось до пятнадцать-двадцати. Основными «левыми» были: донцы Автономов и Голубов, забайкальцы Аксенов и Поздеев, кубанцы Гуменный и Сорокин. Руководителем группы стал Автономов, Поздеев стал его помощником.

Тут же возникает вопрос: почему «левая группа» выбрала в руководители молодого хорунжего? Ведь войсковой старшина Голубов на тот момент был в большем авторитете. И ладно бы, Голубов… 25 октября из Петрограда приехал сам есаул Нагаев, руководитель казачьей секции Совета рабочих и солдатских депутатов!

Однако ни Голубов, ни Нагаев официально делегатами съезда не значились. Более того, Нагаев, решением Войскового круга Оренбургского казачьего войска был исключен из казачьего сословия. Исключение это было одним из первых официальных решений, принимавшихся в «дистанционном формате».

В конце сентября Нагаев получил телеграмму из Оренбурга. Телеграмма вызывала его на заседание «родного» Круга. От Нагаева требовали объяснений: почему хамил Каледину на Московском совещании, почему разлагает казачество, почему работает в Петроградском Совете и т. д. Афанасий Григорьевич ответил, что ничего против такого судилища не имеет, но занят в настоящий момент революционной работой. Если нет возможности ждать, предложил он, пришлите свои вопросы телеграммой, и я на них телеграфно отвечу.

Быть может, руководителям Оренбургского Круга подобное предложение показалось слишком прогрессивной правовой новеллой, но они поступили ещё «прогрессивнее». На голосование поставили вопрос: исключать Нагаева из казачьего сословия или нет? Без всяких объяснений с его стороны… 83 депутата проголосовали «за», 58 – «против», 11 предложили все же дождаться есаула и выслушать его. На мнение несогласных и сомневающихся внимания не обратили. Есаул из казачьего сословия был исключен.

…Что же получалось? И Голубов, и тем более Нагаев, ни руководителями группы, ни даже её членами официально быть не могли. Не делегаты, их бы просто не выпустили на трибуну.

Другой же причиной избрания Автономова послужило то, что он был не просто одним из инициаторов создания этой самой группы, умел грамотно и хлёстко говорить. Хорунжий лучше представлял текущую политическую ситуацию в стране, чем его соратники. Ведь они только что приехали с фронта, и о происходящем в России не знали, тогда как Александр наблюдал за развитием ситуации с более близких позиций и даже участвовал в ней.

Как