Протокол "Панспермия" - Александр Науменко

он, не глядя на учёного, — когда мы бежали из «Севера-4», я схватил этот диск не ради науки. Я думал о карьере. О докладе Президенту. О том, как стану человеком, который принёс России технологии богов.

Он помолчал.

— А сейчас я думаю о том, что внизу лежит машина, которая может за полтора года привести в норму то, что мы сами ломали столетиями. И первое, что мне пришло в голову, как бы не дать другим странам до неё добраться.

— И?

Корф усмехнулся. Впервые за восемь месяцев это была не кривая, циничная ухмылка, а почти человеческая улыбка.

— И я подумал. Может, тот тест, о котором вы говорили, он действительно не для одного человека. Он для всех. И если мы спрячем машину, засекретим данные, используем знания только для себя, мы его провалим.

Берг долго смотрел на куратора.

— Вы удивляете меня, Игорь Станиславович.

— Я сам себя удивляю. Видимо, восемь месяцев в бункере с учёными — это заразно.

— Значит, рассекречивание?

— Не сразу. И не всё. Но, да. Конференция. ООН. Совместный международный контроль. Я подготовлю доклад для Президента с соответствующей рекомендацией.

— Вас не снимут?

— Возможно. Но мне будет чем заняться на пенсии. Например, выучить язык инопланетной цивилизации.

Платформа выскользнула из провала. Свежий, влажный воздух Сибири ударил в лица. Дождь прекратился, впервые за месяц. Над верхушками гигантских папоротников, заполонивших тайгу, в разрывах облаков проступало вечернее небо. Закат окрасил его в багровые и золотые тона.

Михалыч первым ступил на твёрдую землю. Потянулся, хрустнув позвоночником.

— Парни, — сказал он, щурясь на небо. — А облака-то расходятся. Красиво.

Берг стоял на краю провала, слушая, как стихает подземный гул. Дерево внизу переходило в спящий режим, его сияние ослабло до едва различимого мерцания. Машина работала, тихо, незаметно, перестраивая потоки, давление, температуры, возвращая планету в привычное русло. Не мгновенно. Бережно. Как хирург, накладывающий швы.

У него на поясе зазвонил спутниковый телефон. Помехи, мучившие эфир восемь месяцев, ослабли.

— Папа?

Голос казался далёким, с помехами, но это был голос его дочери.

— Папа, ты живой?

— Живой, Ксюш, — ответил Берг, и его собственный голос дрогнул. — Я живой. Я… кажется, я закончил.

— Что закончил?

Он посмотрел на провал, на небо, на папоротники, на Корфа, который говорил по защищённой связи с Москвой, на Михалыча, который молча курил свою самокрутку, на Рыбина, стоявшего и пялящегося в небо, на Настю и Фарида, которые сидели на краю платформы, болтая ногами, как дети.

— Работу. Самую важную работу в моей жизни. Ксюш, я скоро приеду. Правда. На этот раз правда.

— Обещаешь?

Он помедлил. Тринадцать лет обещаний, которые он нарушал. Но сейчас… Сейчас было иначе. Потому что главная скважина была пробурена, главная капсула вскрыта, главная кнопка нажата. И впереди были не новые экспедиции, а долгая, кропотливая работа по расшифровке наследия, работа, которую можно вести из лаборатории, рядом с дочерью, рядом с нормальной жизнью.

— Обещаю, — сказал он.

И впервые за тринадцать лет был уверен, что сдержит слово.

***

Закат догорел. Над Сибирью, очищаясь от аномальной дымки, поднялись звёзды. Яркие, колючие, равнодушные. Где-то среди них, в непостижимой дали, создатели «Демиурга» занимались своими делами, не подозревая, или подозревая, что один из их экспериментов только что перешёл на новую стадию.

Под ногами, в глубине планеты, древняя машина шепнула в коде додекаэдров короткое сообщение. Оно ушло через антенны-ветви, через ионосферу, через вакуум, со скоростью, которая была быстрее света, потому что использовала измерения, о которых земная физика ещё не знала.

Сообщение было простым:

«Объект № 3. Солнечная система. Третья планета. Аборигенный вид: контакт с интерфейсом подтверждён. Решение оператора: стабилизация, сохранение. Рекомендация: перевод проекта из режима „Наблюдение“ в режим „Контакт“. Ожидание подтверждения.»

Где-то издалека, очень издалека, пришёл ответ…

Конец.