Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

способ постыдным для той значимой роли «первооткрывателя русской истории», которую он хотел играть в глазах образованного дворянского общества. Нужно всего-навсего было прийти на поклон к графу Алексею Андреевичу Аракчееву, то есть нанести ему личный визит, поделиться своими проблемами, признавая в нем именно того человека, который способен их решить.

Надо сказать, что Аракчеев уже ждал Карамзина и был полностью в курсе его проблем. Но и опасения историографа можно понять, ибо обстоятельства их первой встречи так и отдают гусарским водевилем! Родной брат Карамзина, Федор Михайлович, был старинным сослуживцем Аракчеева и нанес в его дом визит вежливости в отсутствие хозяина. На другой день к Николаю Михайловичу является ординарец графа и велит быть у того в 6 часов вечера. Карамзин растолковывает ординарцу ошибку, в дом к Аракчееву идет Федор Михайлович, а граф встречает его словами: «Радуюсь случаю познакомиться с таким ученым человеком, тем более, что я был некогда приятелем вашего братца!» Федору Михайловичу не оставалось ничего, как признаться: «Я не историограф, а тот самый ваш старинный знакомец!»

Иными словами, Аракчеев, узнав, что к нему заходил Карамзин, был абсолютно уверен, что это историк, который наконец смирил гордость и принес к нему свою просьбу. «Но мог ли я, – восклицает Николай Михайлович в письме к жене, описывая эту ситуацию, – имея известный тебе характер, ехать к незнакомому мне фавориту. Это было бы нахально и глупо с моей стороны. Однако ж, этот случай ставит меня в неприятное положение: друг государев уже объявил свое расположение принять меня учтиво и обязательно: если не буду у него, то не покажусь ли ему грубияном? А если буду, то не заключат ли, что я пролаз и подлый искатель? [выделено Карамзиным. – А. А.]».

Тем не менее 13 марта Карамзин побывал-таки у Аракчеева, который сделал ему комплимент в своем стиле: «Учителем моим был дьячок: мудрено ли, что мало знаю? Мое дело исполнять волю государеву. Если бы я был моложе, то стал бы у вас учиться; теперь уже поздно». Граф подтвердил Карамзину, что Александр I «расположен его принять». И ровно через день, вечером 15 марта, император действительно вызвал историографа во дворец, «встретил ласково, обнял», проговорил с ним больше полутора часов на самые разные интересовавшие обоих темы и одобрил, между прочими разговорами, все волновавшие Карамзина требования к публикации «Истории государства Российского».

Как же возникла эта колоссальная и, безусловно, пугавшая современников власть Аракчеева, способного решать почти что любые дела в Российской империи? Очередь в его приемной в доме на Литейном, по преданию, выстраивалась начиная с 4 часов утра, и желанного вызова колокольчиком вместе ждали и обычные просители, и маститые сановники (что заставляет вспомнить картинки из приемной графа Платона Зубова в расцвете его фавора у Екатерины II). Графа часто именовали «великим визирем», но дальше других пошел известный журналист 1810–1820-х годов Николай Иванович Греч, весьма злой и пристрастный в своих оценках, который в мемуарах назвал Аракчеева «козлищем, на которого падали все грехи, все проклятия народа», и подчеркнул, в этом качестве его «подарил» России сам Александр I.

Действительно, можно сосчитать, что за десять лет, начиная с 1813 года, когда Александр I отправился в большой военный поход по Европе, император провел за пределами России 4 года и 3 месяца (или 42% от всего времени). А еще больше года по совокупности заняли его путешествия по стране. Постоянное отсутствие царя в столице накладывало отпечаток на управление империей. Поэтому уже в 1814 году Александр I поручил Аракчееву и его канцелярии собирать и выносить на Высочайшее утверждение всеподданнейшие доклады по вопросам текущего государственного управления. С этого времени не только дела министерств, но даже мнения Государственного совета доводились до императора через Аракчеева. В августе 1818 года Александр I поставил Аракчеева во главе канцелярии Комитета министров – тем самым без его ведома не принималось ни одного важного решения во внутренней политике России, от него зависело, добьется ли тот или иной министр одобрения своего мнения у императора, а зачастую и сам Аракчеев подбирал новых министров из числа своих креатур, среди которых не было ни одного, способного поставить под вопрос компетентность графа в решении всех дел.

Однажды передоверив ему такие полномочия, Александр I потом никогда не ставил их под сомнение. А. И. Михайловский-Данилевский, имевший возможность в качестве флигель-адъютанта длительное время близко наблюдать императора, позже искренне удивлялся:

Без блистательных подвигов, без особенных дарований от природы, не учившийся ничему, кроме русского языка и математики, даже без тех наружных приятностей, которые иногда невольно привлекают к человеку, граф Аракчеев умел, однако же, один из пятидесяти миллионов подданных приобрести неограниченное доверие такого Государя, который имел ум образованнейший, обращение очаровательное и которого свойства состояли преимущественно в скрытности и проницательности[446].

Ответ же лежал в характере Александра I.

Императору, устремившемуся к созданию нового миропорядка, нужен был идеальный исполнитель для внутренних дел, которые у Александра – в силу его «уединения», то есть отсутствия прямой вовлеченности и заинтересованности в жизни страны, – отступали по важности на второй план. Роль такого исполнителя для царя в свое время играл Сперанский, вот только того отличало наличие принципов, твердое желание водворить государственное здание на фундаменте закона и нерушимых прав граждан. У Аракчеева же не было самостоятельных принципов, собственной государственной программы, он отличался узостью кругозора, но при этом тщательно и преданно выполнял все конкретные поручения императора, позволяя тому сосредоточиться на своей «великой утопии» Священного союза. Аракчеев никогда не проявлял инициативы, не выходил за границы предписанного ему от Александра дела. Его и императора связывала еще и давняя «гатчинская верность», они оба хранили – каждый, естественно, по-своему – память об императоре Павле I, а в их общих воспоминаниях не было рокового дня 11 марта. Поэтому фундамент «дружбы» Александра и Аракчеева (если ее так можно назвать, ибо граф никогда не признавал себя равным Александру, хотя и охотно допускал в их переписке различные частные мнения, адресованные «не царю, а Александру Павловичу») был гораздо крепче, чем тот, на котором зиждились отношения Александра со Сперанским. 23 июля 1820 года император так писал Аракчееву: «Двадцать пять лет могли тебе доказать искреннюю мою привязанность к тебе, и что я не переменчив. Душевно я желаю, чтобы Бог подкрепил и сохранил твое здоровье так, чтобы ты мог долгие еще годы продолжать Отечеству столь полезную твою службу»[447].

Степень же «полезности» этой службы Отечеству современники оценивали по-разному. Аракчеев относится к одной из самых мифологизированных фигур царствования Александра I. Недовольные его властью люди не жалели в своих суждениях оценок вроде «проклятый змий», «Вельзевул», «разъяренный бульдог», «вреднейший человек в России» и др. Так, начальник Главного