Миф Россия. Очерки романтической политологии - Геннадий Моисеевич Файбусович

растерянно спрашивали себя: что происходит? Народ – солдаты, возвращающиеся из окопов, крестьяне, мастеровые, сельская и городская голытьба, – склонен был отождествлять их со вчерашними хозяевами. Справедливо ли? Смешно спрашивать. Народ всегда прав. Или всегда неправ. Сказалась вековая ненависть к белой кости, к белоручкам в пенсне и сюртучках, к образованности и культуре. А новое государство – и это становилось все яснее с каждым днем – своей жестокостью оставило далеко позади старый самодержавный строй. Но интеллигенция была готова воспринять эту жестокость как расплату за грехи прошлого. Она все еще была охвачена апокалиптическим восторгом. «Мы, русские, переживаем эпоху, имеющую не много равных себе по величию», – писал Блок в 1918 году. Его собственная усадьба в Подмосковье была разграблена крестьянами, библиотека сожжена. Величайший поэт русского двадцатого века призывал «слушать музыку Революции» – это что-нибудь да значило. В августе 1921 г. он умер, потеряв рассудок, распухший от цинги, крича от болей. Почти одновременно был расстрелян по неподтвержденному обвинению в причастности к монархическому заговору Николай Гумилев. В 1922 году по распоряжению Ленина из страны была выслана большая группа писателей, философов и ученых – цвет тогдашней русской интеллигенции. Это была гуманная мера. Другие – многие тысячи блестяще образованных и одаренных людей – окончили свои дни в подвалах следственных тюрем и лагерях.

Вместе с этими последними римлянами гуманитарная культура страны угасла, казалось, навсегда. Ее заменила всеобщая грамотность и идейно-политическая унификация. В лице нового привилегированного слоя режим приобрел черты общественного порядка, который древние называли охлократией, владычеством черни; можно добавить, что эти черты он в большой мере сохраняет по сей день. На протяжении многих десятилетий после смерти Ленина ни один из руководителей страны не имел иного образования, кроме начального, не был в состоянии правильно говорить по-русски. Сочинения Сталина даже в отредактированном виде удивляют своей примитивностью; о безграмотности Хрущева ходили легенды; героические усилия, которые предпринимал Брежнев, чтобы произнести такие сложные слова, как «социализм» и «капитализм», напоминали муки господина Журдена. Ближайшее окружение вождей, а за ним и вся партийная и государственная бюрократия подстраивалась к этому эталону, так что порой казалось, что фраза Ленина о том, что кухарка будет править государством, подтвердилась: хотя кухарка так и не стала Генеральным секретарем КПСС, тем не менее культурный уровень правящего класса приблизился к уровню Кухарки. Слова «интеллигент» и «интеллигентский» на долгие годы остались бранными эпитетами. Культурная революция обернулась одичанием. Духовный стандарт общества упал так низко, что страна стала напоминать древнюю империю, завоеванную варварами; этими варварами, однако, были ее собственные дети. Руины взорванных и загаженных церквей выглядели последними полумертвыми свидетелями рухнувшей цивилизации. Времена, когда русская литература покорила мир, казались античной древностью; ее место заняла убогая советская литература. Ничего не осталось от изумительного искусства, от оригинальной философии русского Серебряного века. Не было больше ни творцов, ни носителей, ни потребителей этой культуры.

И, однако, Феникс воскрес. Он восстал не из пламени, не в столбе света, ослепившем мир, и даже не из золы. Из ничего.

24. Реквием по исчезнувшему народу

Может быть, это и есть самое удивительное, что демонстрирует нам поздняя осень русской истории: возрождение интеллигенции. Многое, очень многое изменилось. До неузнаваемости перестроилась структура, переменился самый облик русского, ныне советского общества. «Народ» исчез. Этот священный пароль интеллигенции, слово, под которым подразумевалась в первую очередь компактная масса патриархального русского крестьянства и в меньшей степени – бедный городской люд (сохранявший, впрочем, связь с деревней и крестьянскую психологию), плохо подходит к нынешнему населению СССР, где сельские жители составляют меньшинство, а земледельцев в собственном смысле и того меньше. Оно поголовно грамотно, в огромном большинстве своем безрелигиозно и подвергается ежедневному и повсеместному воздействию государственных средств массовой информации (или дезинформации). К этому надо прибавить возросшую роль и активность национальных окраин. Как и прежде, вершину и основание государственной пирамиды образуют русские. Но они составляют лишь около половины населения страны. В целом метаморфоза столь велика, что еще сорок лет назад Георгий Федотов считал возможным говорить о формировании новой нации: он сравнил судьбу русского народа с участью греков IV века, чуть ли не на глазах одного-двух поколений превратившихся в другой этнос – в византийцев. И все-таки!

Я понимаю, что попытка реконструировать социальнопсихологические типы прошлого – или, проще говоря, чтение русской классической литературы – создает опасный соблазн. Соблазн отождествить себя с благородным предком, если не попросту изобрести для себя родословную; соблазн пренебречь историей и просто забыть о том, что с нами стряслось за последние шестьдесят или восемьдесят лет. Но уже само по себе желание заглянуть в потускневшие зеркала истории в надежде увидеть там свое отражение, свидетельствует о восстановлении оборванных связей. Нечего и говорить о том, что нынешняя интеллигенция дышит совсем другим воздухом, чем старая. Выросшая в закрытом обществе, она заметно уступает ей в собственно культурном отношении; даже лучшие ее представители не свободны от некоторого провинциализма. Зато она располагает уникальным опытом жизни в условиях тоталитарного государства и со снисходительной горечью, с умудренностью взрослого взирает на иные игры и увлечения западных интеллектуалов.

Все изменилось, и все повторяется, и сто лет спустя мы напоминаем самим себе старых русских интеллигентов, если не дворян, то разночинцев, московских вечных студентов восьмидесятых годов XIX века, мы переняли их образ жизни, их неряшливость, их неблагополучие и тоску, их любовь к полуночным словопрениям над остывшим чаем. Бог знает, откуда это взялось, ведь столь многие из нас – не русские по крови. Говорят, однажды во Франции небывалый мороз уничтожил виноградники, но была привезена из-за моря и посажена американская лоза и дала такое же вино, как было прежде. Так и новые российские интеллигенты – наследники тех прежних, хотя мороз покалечил всю поросль и топор вырубил ее корни.

Интеллигентов немного, во много раз меньше, чем просто людей, окончивших высшую школу. Но они находят друг друга. Внутренние разногласия дробят их на более или менее обособленные группы, но все они едины в своем презрении к тирании. Беспомощные и уязвимые, как всякий, кому оружием в жизненной борьбе служат мысль и слово, они находят в себе силу противостоять мертвящему окружению и в сущности неистребимы. Это она, все та же или почти та, ничего не забывшая, но и многому научившаяся русская интеллигенция, с ее неповторимым и невозможным ни в какой другой стране духовным складом, неумением существовать в шорах определенной профессии, специальности, ученой или литературной карьеры, с ее особой религиозностью, редко конфессиональной, чаще выступающей в одежде религиозного свободомыслия либо агностицизма,