Сын своей матери. История идеальной семьи, в которой вырос психопат-насильник - Джек Олсен

В «безопасной» квартире в Норт-Сайде, адрес которой знали лишь самые близкие, через несколько недель появились два белых конверта с напечатанным адресом – в каждом по двадцать долларов. Джини не сомневалась, от кого они:

– Это Кевин, я знаю, это он. Он должен мне деньги, может быть, это Рут пытается что-то сказать о том, как я предала ее сына. Я не знаю, почему, но знаю, что это они.

Она снова съехала к подруге – не оставив адреса.

Страх касался не только Коу: ей было неловко встречаться и с жертвами, и с теми, кто слышал ее показания.

– Все эти постельные подробности… Мои друзья говорят, что это забудется. Когда?

Часть ее по-прежнему верила, что он ее любил. Другая – нет.

– Я думаю, он видел во мне человека, которым можно манипулировать, которого можно использовать для своих целей. Я помогала ему выглядеть респектабельно. Он пользовался моими деньгами. Моей репутацией – она помогала ему завоевывать доверие и авторитет. Он использовал меня, чтобы успокоить свою мать, чтобы ей было легче думать, что он не связался снова с «белым отребьем». Потом она и меня стала так называть, но в отношении Дженнифер это было всегда. Думаю, потому что мы обе ездили на автобусах. Я все еще думаю о Кевине. Но я не оплакиваю какого-то утраченного счастья и не вою на луну. Все, что я чувствую, – это обида и боль.

Мимо прачечной, где они познакомились, она теперь предпочитает не ездить, делая большой крюк.

– Я два года пыталась его понять – и все равно как в тумане. Сейчас читаю его интервью, где он считает, что Дон Брокетт и еще двадцать семь человек сговорились отправить его в тюрьму, что все лгут – и только он говорит правду. Он знает, что совершал кражи, изнасилования, другие преступления. Но в своем больном уме не считает себя виновным. На него, как он думает, не распространяются те же законы, что на всех остальных.

Она поняла: в его представлении семье Коу позволено то, что запрещено другим – просто потому, что они Коу.

– Вот почему его слова звучат так искренне: он действительно считает, что он другой породы и ему не место в тюрьме. И он, и Рут – оба постоянно твердили, что эти изнасилования «не такое уж большое дело». А все еще плачу, когда думаю о женщинах, которым он причинил боль, которые, глотая кровь, пытались кричать, когда у них в горле была его перчатка. О жизнях, которые он искорежил и разрушил. Мою он, видит Бог, изменил. Я хочу замуж, остепениться, – но мне уже тридцать, и из-за него я боюсь встречаться с мужчинами. У меня нет желания к близости. Иногда что-то возникает – но это просто от одиночества.

Долгое время после его ареста Джини ни с кем не встречалась.

– Я не хотела снова стать жертвой. Я не ненавижу мужчин – нельзя ненавидеть целый пол, – но я стала осторожной. До того, как это случилось, у меня было чувство юмора.

Она долго собирала себя заново, но постепенно начала возвращаться к жизни.

– Я раньше любила смешить людей, давать им надежду на завтра. Я это потеряла. Долгое время у меня не было сил – я была усталой, истощенной. Но, слава богу, что-то возвращается: я снова начинаю открываться, больше доверять людям. Эти отношения многому меня научили. Я поняла свои пределы, увидела, насколько могу быть сильной. Я его все еще любила – но не позволила сердцу взять верх. Я сделала то, что должна была: дала показания и пережила последствия. Я горжусь тем, что не позволила Коу выгнать меня из моего города.

Она вспомнила, как увидела Кевина в том самом интервью KREM-TV – том, которое заставило Джея Уильямса задуматься, не изменился ли его старый друг в тюрьме.

– Казалось, он упивался собой… но, думаю, это был просто очередной спектакль. Длинные волосы – не мыты день или два, небритость. Выглядел он опухшим, как будто переедал. Все тот же цикл. Говорил своим дикторским голосом, и некоторые вещи могли бы быть смешными, если бы не были такими трагичными. В какой-то момент он сказал: «Слава – забавная штука», – как будто наконец добрался до вершины.

Джини подумала: кажется, Кевин не понимал разницы между славой и известностью.

– В конце, выходя, он сделал маленькое танцевальное па. Напомнил мне его мать – ее кружения. Вытянул руки, принял позу вроде: «Сделайте последний снимок, мы выходим на площадку». Думаю, он считал, что он Кларк Гейбл, Роберт Редфорд, Уоррен Битти – все те актеры, которыми он восхищался, но сути которых никогда не понимал. Одно меня утешило. Он сказал, что никогда не вернется в Спокан. Боже, пусть это будет правдой.

* * *

– У меня все еще есть к нему глубокие чувства, – запинаясь, сказала Дженнифер Коу. – Мне кажется, что я стала причиной всего этого. Если бы я не отказала ему, если бы осталась… Я сижу и думаю – почему я так с ним обращалась? Я должна была ему помочь. Он написал письмо моим родителям из тюрьмы, просил нас не говорить о нем, говорил, что они всегда будут частью его семьи, что любит меня, что всегда будет любить… Он…

Она замолчала. По ее бледному, точеному лицу потекли слезы. Ей было сорок два, и она по-прежнему выглядела как модель, но в ней чувствовалась апатия. Через несколько месяцев после ареста Фреда она вернулась в Спокан и жила почти затворницей в доме родителей: день за днем читала, раскладывала пасьянс, дремала, смотрела телевизор, занималась хозяйством. Ее «светская жизнь» сводилась к долгим прогулкам и визитам к сестре Соне два раза в неделю. В дом престарелых и обратно ее возили родители.

О Рут Коу она говорила с раздражением:

– Я читала о ней в газетах. Писали, что ее психическое заболевание началось давно. Я знаю лучше: оно началось в тот день, когда Фред сказал, что собирается на мне жениться – когда она решила, что потеряла его. Все ее проблемы – оттого, что она не могла отпустить сына. Чтобы это понять, не нужно быть психиатром. Иногда говорят, что мы с Рут похожи: обе из модельного бизнеса, обе красивы, обе разведены. Но на этом сходство заканчивается. Я совершала глупости, но никогда не пыталась намеренно причинить кому-то боль. Я не манипулировала людьми – чаще