Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

допивая остатки, вспоминал и думал. Ужасное дело смерть. Об этом ведь и „Пастух и пастушка“. Мучительно и трудно билось, не поддаваясь ей, сердце Ирины. Потом врач говорила мне, что при ее пороке сердца — чудо, что она дожила и до 50 лет. А ведь сейчас, семь лет спустя, уже умеют с такими заболеваниями бороться, уже могли бы ее и отстоять. Смерти не надо поддаваться. Никакой. Против нее борьба. И только в движении вперед победа.

Простите, Мария Семеновна и Виктор Петрович, если я что не так написал. Отнесите это на счет старости и коньяка (хотя я давно уже вполне протрезвел и хорошо отоспался).

Не забывайте Перми и Быковки.

Всего вам доброго».

* * *

Меня кто-то громко и, казалось, нетерпеливо окликнул дважды. Я сначала, естественно, не приняла это на свой счет, но когда почувствовала, что меня кто-то догоняет, зовет, просит остановиться, — оглянулась и увидела спешившую ко мне Валю. Я редко с нею общалась, знала, что она жена одного из вологодских писателей, что у нее больные ноги, а работала она в киоске при райпотребсоюзе — торговала книгами или была товароведом, одним словом, виделась с нею, кажется, только там. И потому очень встревожилась и удивилась, что она так спешит.

— Валечка! Что-то случилось? — участливо обратилась я к ней.

— Да нет… Да, пожалуй, случилось, — перевела дух от скорой ходьбы и стала говорить о том, что ее Ваня едет в Индию, что едет целая вологодская группа туристов, и вот Ваня ее тоже, что делает разные прививки, оформляет документы, ходит на беседы…

Я сказала, что это замечательно. Что посмотрит страну, о которой я мечтала с детства, как ни о какой другой. Я мечтала об Индии. А все началось, наверное, с мыла туалетного в красивой обертке, на которой был нарисован очень красивый человек — принц или король, в белой чалме, на которой надо лбом переливалась лучами драгоценная звезда. Он в белых дорогих одеждах, у ног лежит лев, а окружают дивные пальмы. Мыло то нашла я на пожарище, и, когда прибежала с находкой домой, мама осмотрела чуть припачкавшуюся обертку, понюхала, на принца полюбовалась и мыло убрала в сундук, чтобы давать нам им умываться по праздникам, а обертку отдала мне. Я ее прикрепила над кроватью и перед сном подолгу ее рассматривала, восхищалась красавцем, дивилась раскидистым пальмам, льву, покорно охраняющему своего владыку, и все больше убеждалась, что это — Индия!.. И после, когда стала учиться в школе, когда по географии стали проходить страны мира, мне хотелось тянуть руку, чтоб сказать учительнице, что она не так рассказывает, что вот я знаю Индию! Даже показать могу. Конечно, до такой смелости я дойти не решалась, однако мысленно оставалась при своем мнении и только.

И вдруг!.. Вологодская группа едет в Индию, и никто, наверное, из тех, кто едет, даже и не думал о ней ранее, во всяком случае, не мечтал о ней, как я…

Мы еще недолго поговорили с Валей. Она излила мне свою тревожную радость и немного успокоилась, как мне показалось. А я, попрощавшись с нею, дошла до первой телефонной будки, а в ту пору, как это ни странно, в телефонных будках на веревочке висели абонентные телефонные справочники. Вошла в будку, поставила сумку, нашла, чтоб наверняка, номер телефона нашего знакомого в обкоме партии и позвонила. Он оказался на месте, быстро отозвался, и, когда я сбивчиво спросила его, правда ли, что вологжане едут в Индию, он без раздумий ответил, да, попросил, чтоб я не клала трубку, по другому телефону, не выходя из кабинета, спросил, укомплектована ли группа для поездки в Индию, и сказал, что есть еще два места, мол, оформляйтесь, и пожелал успеха, даже не спросив, хочу ли я тоже поехать.

Я заспешила домой, но чем ближе подходила, тем шаги делались медленнее: шутка ли — мечтала всю жизнь, а тут такая оказалась возможность, но вдруг дома что — или Виктор Петрович не очень здоров, или какие иные причины возникнут… На ниточке, на тончайшей, висела моя мечта. Поднимаясь на свой третий этаж, я уж думала, что и обед сварю вкусный, и всем постараюсь угодить, и вообще… только как сказать. А вдруг моя надежда, уже тонюсенькая, как волосок, не выдержит. Я ж тогда умру от горя…

Пришла, разделась, унесла сумку в кухню — и в кабинет к Виктору Петровичу. Села на диван, прикусила язык, а он сидит, газету почитывает. Заметил, что я сижу и вроде чего-то жду, спросил:

— Устала?

— Да нет.

— Надо чего?

— Да нет.

— Ну и чего тогда?..

— Ты знаешь, вологодская группа туристами в Индию едет.

— Во дают! — и снова уткнулся в газету, но тут уж ненадолго. — Тебе тоже охота?

Я выразительно пожала плечами.

— Сколько путевка-то стоит?

— Четыреста двадцать — Индия и Шри Ланка.

Виктор Петрович выдвинул слегка ящик письменного стола, достал из пачки новенькие четыре сторублевые — он только что «лауреахнул», как в шутку сказали ребята, а денежки лауреатам выдают самые новенькие, не бывшие в употреблении. Затем открыл бумажник, достал две десятки, пододвинул на край стола, чтоб взяла, добавил, мол, пользуйся моей простотой! А за ужином, когда все сидели за столом, громко сообщил, мол, мать-то у нас в Индию собралась!..

Так я побывала в Индии, особенно пережила восторг от перелета — мы же летели навстречу дню, навстречу солнцу, восьмого января. Заря возникла и стала разрастаться — яркая, стремительная, вобравшая в себя все цвета радуги! Но, когда объявили, что самолет пошел на посадку, пережила я некоторое недоумение: внизу, вопреки моим ожиданиям, что сейчас нас обступят пышные, аромат излучающие пальмы и диковинные растения, мы увидели желто-песчаную в неглубоких оврагах и щелях землю, лишь реденько виднелись какие-то, словно наши северные, карликовые березки, пальмы, полуживые, искривленные, и редкая низкая растительность. Я подумала, что это еще не Индия, не Дели, это вынужденная посадка, мало ли, может, занята наша посадочная полоса или еще что. Но нет, мы приземлились в Новом Дели и скоро увидели, как обступившие, будто муравьи, облепили трап иссушенные на солнце и мерзнувшие в такую погоду — в Дели было двадцать один градус выше нуля, для них это зима, — с замотанными шарфами или полотенцами шеями, смуглые мужчины, больше смахивающие на подростков.

А в самом здании аэропорта — настоящий табор: сидят и лежат на полу, всюду дети и взрослые, иные безмолвные, дремлющие в ранний час, иные разговаривающие, убаюкивающие, успокаивающие детей,