Большая игра - Питер Хопкирк

соглашаться. В Большой игре предстояло провести последний раунд. Снова события сместились восточнее, на сей раз в Тибет, таинственный край, долгое время закрытый для чужестранцев и защищенный от любопытных взоров высочайшими на свете горами.

Глава 36. Начало конца

Британцы еще не осознали того факта, что мысли нового царя Николая занимают куда более грандиозные картины, нежели захват Читрала или даже завоевание Индии. Под влиянием своего министра финансов графа Витте царь мечтал открыть для России весь Дальний Восток с его обширными ресурсами и рынками, прежде чем те достанутся другим хищникам. Таким образом, именно Восток стал бы для России Индией, благодаря чему империя существенно увеличила бы свою экономическую и военную мощь. Витте знал, как подогреть мечты суверена о великом будущем России. «С берегов Тихого океана, с высот Гималаев Россия будет доминировать не только над азиатским развитием, но и над Европой»[156], — заявлял он. При этом грандиозный проект увеличивал ресурсы России до предела без малейшего риска, тем паче без прямой угрозы войны, как полагал Витте. Ведь пытаться отнять Индию у британцев — это одно, а перехватить ее торговлю — совсем другое.

План Витте предусматривал строительство самой длинной в мире железной дороги протяженностью 4500 миль через всю Россию, от Москвы на западе до Владивостока и Порт-Артура на востоке. Работы уже начались одновременно с обоих концов будущей магистрали, хотя завершения строительства не ждали еще по меньшей мере дюжину лет. Витте высчитал, что готовая магистраль будет способна перевозить товары и сырье из Европы до Тихого океана и обратно вдвое быстрее, чем морским путем. Таким образом, рассуждал он, она привлечет российских и зарубежных коммерсантов, составив серьезную конкуренцию морским маршрутам, этим артериям британской экономики. Кроме того, в плане имелось второе дно. Железная дорога позволяла России эксплуатировать огромные, пока неиспользуемые природные запасы неприветливых и пустынных районов Сибири, через которые пройдут рельсы. Жителей перенаселенных районов европейской России можно перевозить по этой дороге на строительство путей на востоке и на заселение новых городов, которые вдоль нее возникнут. Дорога могла пригодиться и на случай войны, поскольку по рельсам — без риска вмешательства британского или какого-либо другого флота — возможно со скоростью 15 миль в час перебрасывать войска и боеприпасы в восточном направлении, к дальневосточному театру военных действий.

Но и этого было мало для Витте, который соблазнял впечатлительного Николая великолепными картинами будущего. В 1893 году, за год до восшествия Николая на престол, проницательный санкт-петербургский буддистский лама, бурят из Монголии по имени Петр Бадмаев, представил Александру III честолюбивый план привести под власть российской короны часть китайской империи, включая Тибет и Монголию. Это можно сделать, уверял он Александра, без риска войны и сравнительно недорогой ценой, разжигая массовые восстания против ослабленной и всеми нелюбимой Маньчжурской династии[157]. Он предложил учредить под своим руководством торговую компанию, которая за занавесом коммерции будет подстрекать тамошние народы выступить против иноземных правителей[158]. Александр план отверг, заметив: «Звучит крайне вымышленно… трудно поверить в возможность успеха». Но графу Витте мнение государя не помешало после смерти Александра использовать бадмаевский план для пробуждения экспансионистских мечтаний у Николая. В этом он, похоже, преуспел: появилась компания с начальным капиталом в два миллиона рублей, а Николай высказал своему военному министру, генералу Куропаткину, пожелание присоединить к российским владениям Тибет. Приблизительно в то же время в Калькутту стали поступать донесения о тайных российских агентах, обычно бурятах и монголах, которые путешествовали между Санкт-Петербургом и Лхасой. Все они, по-видимому, были так или иначе связаны с загадочным Бадмаевым.

Какие бы махинации ни затевал Бадмаев в Тибете и Монголии, в другом углу Дальнего Востока крупные европейские державы сошлись в схватке за обломки рассыпающейся Маньчжурской империи и старались прибрать все, что попадалось под руку. Первыми в наступление двинулись немцы, опоздавшие к большому колониальному разделу; они опасались, что другие страны монополизируют рынки и ресурсы всего мира. Для начала они решили обустроить где-нибудь на северном побережье Китая военно-морскую базу и угольную станцию для своего нового дальневосточного флота. Убийство китайскими разбойниками в ноябре 1897 года двух немецких миссионеров обеспечило предлог для вторжения. Карательные войска кайзера Вильгельма захватили окрестности и город Киаочао, впоследствии Циндао, на который, кстати, успели, что называется, положить глаз русские. У Пекина не оставалось выбора, и Германии предоставили в аренду на 99 лет базу и выдали соответственные угледобывающую и железнодорожную концессии. В ходе последующих столкновений выгодные концессии поторговали и Великобритания с Францией, а Россия, притворяясь защитником Китая, получила незамерзающую гавань военно-морской базы Порт-Артур и прилегающие внутренние районы. Несколько позже Россия добилась еще одной важнейшей стратегической уступки — согласия связать железной дорогой Порт-Артур с наполовину законченной Транссибирской магистралью. Соединенные Штаты Америки тоже ввязались в дальневосточную схватку, приобретя в 1898 году Гавайи, Уэйк, Гуам и Филиппины, на владение которыми притязали Россия, Германия и Япония.

Пока все это творилось на периферии Большой игры, в самой Индии произошло событие, оказавшее большое влияние на Игру. Вице-королем Индии назначили записного русофоба Джорджа Керзона. Успевший к 39 годам получить звание пэра, он исполнил наконец свою детскую мечту. Само собой разумеется, «ястребы» пришли в восторг, поскольку взгляды Керзона по поводу российской угрозы Индии были общеизвестными. Он не сомневался в том, что конечная цель устремлений Санкт-Петербурга, к которой русские двигались шаг за шагом, состоит в покорении всей Азии. Этому неуклонному и безжалостному продвижению следовало всячески сопротивляться. «Если Россия вправе лелеять амбиции, — писал Керзон, — то Великобритания тем более вправе и просто обязана защищать свои приобретения и противостоять даже малым действиям, каковые вместе складываются в большой план». Он был уверен, что остановить российский паровой каток возможно решительным противодействием. «Я вовсе не считаю, — заявлял он, — что некая неодолимая судьба предназначила России властвовать в Персидском заливе, Кабуле или Константинополе. К югу от незримой линии в Азии ее будущее в большей степени зависит от наших, а не от ее собственных шагов». Едва ли нужно уточнять, что его назначение вице-королем встревожило Санкт-Петербург.

Персию — прежде всего район Персидского залива — Керзон рассматривал как область, особенно уязвимую для дальнейшего российского проникновения. Санкт-Петербург уже проявлял интерес к портовому строительству в заливе и даже предлагал шаху проложить железную дорогу от Исфахана до побережья. «Мы обеспокоены тем, — писал Керзон в апреле 1899 года министру по делам Индии лорду Гамильтону, — что к необходимости защиты Индии от российского сухопутного нападения добавляется угроза нападения морского». Он убеждал кабинет: мол, необходимо