В колхозной деревне. Очерки и рассказы - Алексей Иванович Мусатов

— Бригадир?!

— А что ж! Марина дело ведет разумно, народ с ней считается. И вообще колхоз наш на поправку пошел. Нового председателя избрали, агронома. Народ к земле потянулся. Кое-какие доходы появились… — Коньков пристально оглядел Василия и с сожалением покачал головой. — Продешевил ты, пожалуй, Василий Иваныч, зря на сторону переметнулся.

Василий отвел глаза в сторону.

— Здоровьишко у меня не того… сам знаешь…

Оставив корзиночку с продуктами, Коньков ушел, а Василий, опустив голову, долго сидел за столом.

Маша подошла к столу и заглянула отцу в глаза. Они были мутные, тоскливые. У девочки сжалось сердце.

Прижавшись к теплой руке отца, Маша принялась упрашивать его поскорее вылечиться и поехать вместе с ней домой к матери.

Ведь как хорошо будет дома! Отец, как и раньше, работает в правлении, щелкает на счетах, а Маша прибегает к нему и зовет обедать, пить чай. В праздник они отправляются в клуб смотреть кино. Маша держит отца за руку. Мать идет рядом в нарядном новом платье. И все люди смотрят им вслед и завидуют: «Счастливая Манька! Тятька справа, мамка слева, а она в золотой середочке».

— Ну, правда, тятька, поедем, — уговаривала Маша. — Доктор у нас и в колхозе есть…

Василий молчал и тихо гладил девочку по голове.

В базарные дни его будил веселый и звонкий грохот колес. Василий подходил к окну. Длинный хвост колхозных подвод тянулся по улице. Они были нагружены чистыми, опрятными ушатами и кадками, краснобурыми глиняными горшками, облитыми глазурью, тонкогорлыми кувшинами, белыми дугами, колесами, граблями. Дальше следовали подводы с огурцами, розовым картофелем, пунцовыми помидорами, молоком, маслом, мясом.

— Черт-те что везут! — бормотал Василий и почему-то ощущал в душе странное беспокойство.

Тайная, но упрямая сила тянула его в эти дни на базар. Он бродил среди подвод, ко всему приценивался, ничего не покупал и заводил с колхозниками разговоры о посевах, урожаях, доходах, особенно интересуясь, как ведется хозяйство в Березовской артели.

Иногда Василий недоверчиво покачивал головой и с досадой перебивал, как ему казалось не в меру расхваставшегося колхозника:

— Это, братец, ты уж через край хватил! Ну-ка, называй статьи прихода-расхода — мигом баланец сведу.

Колхозники называли цифры, и Василий быстро складывал их, множил, вычитал.

Порой за этим занятием его заставали земляки и, окружив тесным кольцом, посмеивались:

— Что, Василий Иваныч, опять на колхозную бухгалтерию потянуло?

Василий хмурился и уходил, хотя ему нестерпимо хотелось расспросить односельчан о том, как живет Марина.

Он уже начал понимать, что держать дочку у себя бесполезно: Марину этим из деревни не выманишь. К тому же нянчиться с девочкой было нелегко. Машу надо было мыть, переодевать в чистое белье, следить за ее обувью.

Вскоре девочка заболела ангиной.

Пришлось вести ее в амбулаторию, ходить за лекарствами, не спать по ночам.

Через неделю Маше стало легче, но она, все еще пользуясь правами больной, требовала, чтобы отец сидел у ее кровати и рассказывал сказки. А порой девочка просто-напросто начинала капризничать, чем не на шутку сердила отца.

— Отправлю-ка я тебя к матери! — однажды пригрозил ей Василий. — Она тебя быстро к рукам приберет. Собирай-ка свои вещички, я тебя на базар провожу, к землякам.

Маша замялась и отошла в угол, где она проставляла угольком черные палочки мамкиных трудодней.

— Ну, что ж ты? То рвалась, плакала, а тут…

— Нельзя мне уезжать… — тихо сказала Маша, водя пальцем по палочкам и что-то про себя подсчитывая. — Я у тебя еще восемь дней жить буду.

— Почему восемь? — удивился Василий.

— А так мне мамка наказала… до конца уборки оставаться.

* * *

Марина не обманула — приехала точно к концу третьей недели. Маша еще накануне вечером собрала свои вещички и, ложась в постель, загадала встать рано-рано, чтоб встретить мать при въезде в город.

Ночью она часто поднималась, будила отца, а к утру сладко заснула и не слыхала, как в комнату вошла Марина.

Василий поднялся ей навстречу. Они поздоровались.

Марина склонилась над девочкой, согнала муху с ее лица.

— Будить, что ли? — спросил Василий.

— Пусть поспит. С базара поеду — захвачу ее… Ну как? Досталось тебе с ней?

— Всяко бывало…

— Детской площадки в колхозе у нас нет, а мне в уборку не до Машеньки. Жила бы она, как сирота заброшенная. Спасибо, выручил ты меня…

— Рад стараться, — усмехнулся Василий. — Нечего сказать, в няньку меня превратила. — Он помолчал, потоптался на месте, потом тихо позвал: — Марина! А, может, останешься? — и сам не поверил тому, что сказал. — Ведь неразведенные мы с тобой… Все муж да жена. Даже не ссорились…

Марина задумчиво покачала головой.

— Это правда, не ссорились… А только зачем я пойду к тебе? В кухарки да белье стирать? И все-то мое звание будет — счетоводова жена. Не велика честь. А в колхозе у меня дело верное… Нет уж, Василий Иваныч, от добра добра не ищут… И не зови больше!

Нависло тяжелое, неловкое молчание. Марина покосилась на стенные часы.

— Я, пожалуй, пойду… Там на подводе Колька ждет. — И она шагнула к двери.

— Погоди! — Василий загородил дверь и, теребя ус, устало и глухо спросил: — Скажи, Марина… Прямо скажи… Примут меня обратно? Повинюсь… работать буду.

— Не знаю, — неуверенно ответила Марина. — Может, и примут… как общее собрание… Его воля. Хотя счетовод у нас уже есть…

— А ты, Марина, ты… приняла бы?

— Я что… — смутилась Марина. — Сердце у меня женское… меня не спросится, возьмет да и простит. А тут как собрание… А главное ребятишки. Колька, так тот зубами скрипит. Ты ему всю радость ребячью испортил. — Она тяжело вздохнула. — Сам думай, Василий. Силы хватит — приходи…

Василий перевел дыхание, отчего усы у него задрожали, и, втянув голову в плечи, отступил от двери.

Марина ушла.

Маша проснулась около пополудни, обиженно захныкала, заторопилась и потребовала, чтобы отец немедленно проводил ее к матери.

Василий повел девочку на базар. Но перед молочными рядами он остановился — день был воскресный, и на базар, наверное, приехало немало колхозников из Березовки.

Василий приподнял Машу на руках и показал ей мать.

— Вот она, в зеленом платке. Видишь? Иди к ней…

— А ты?

— Я… Я потом, дочка… Другой дорогой приду.