Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

Была ли у преступления другого доктора Гилмера медицинская причина? Похоже, Винс так и считал. Я нагуглил видеозапись местного телеканала, на которой он говорит вскоре после своего ареста: «У меня плохо с головой. Мне нужна помощь!» В одной из статей о суде[4] над ним я узнал, что Винс собирал научные комментарии об отмене серотонина.

Однако свои мысли он выражал как-то странно. Судя по статьям, на суде Винс Гилмер никогда не прибегал к медицинской терминологии. Он ни разу не сказал, что у него синдром отмены серотонина. Он просто говорил «серотониновый мозг», как будто все должны были понимать, о чем он. Он не говорил, что психоз был вызван прекращением ежедневного приема ципралекса. Вместо этого он рассказывал, что его «накрыло воинственностью».

Насколько я понял, Винс не вызвал на судебное заседание свидетеля-эксперта, который мог бы подтвердить его версию. Более того, я выяснил, что он уволил своего адвоката и пытался защищать себя самостоятельно.

Почему?

Чем дольше я всматривался в фотографию другого доктора Гилмера за решеткой, тем больше вопросов у меня появлялось. Говорил ли он правду о состоянии своего мозга? Может ли прекращение приема ципралекса сделать человека агрессивным? Или же в данном случае СИОЗС использовался в качестве удобной уловки в целях минимизации ответственности за содеянное? А если ципралекс тут ни при чем, то что это было? Что могло толкнуть всеми любимого доброго человека на зверское убийство?

Подоплеку всех этих дилемм составлял тот самый вопрос, который не давал мне покоя со дня знакомства с господином Беррисом в смотровой: «В безопасности ли я?»

В ту ночь, после многочасового изучения научной литературы о СИОЗС и историй о связанных с ними актах насилия, мне приснился сон. Я присматриваю за группой детей в долгой поездке. Мы пересекаем пустыню в стареньком пикапе. Всем нам известно, что где-то в этих местах бродит вооруженный Винс Гилмер. Моя задача – обеспечить нашу безопасность.

Он не в тюрьме, как и предупреждал меня Беррис. Но и не на свободе. За ним охотятся представители власти.

А он охотится на нас.

Ночью я охраняю детей, спящих в кузове пикапа. Я слышу звук шагов, потом щелчок предохранителя. Потом я вижу его – из темноты материализуется другой доктор Гилмер с автоматом в руках.

Я в ужасе, волосы на голове стоят дыбом. Реакция «бей или беги» говорит мне: спасайся, спасайся, спасайся.

Но я не делаю этого. Я встаю перед спящими детьми.

Мы с Винсом стоим лицом к лицу. Он крупнее, чем я думал.

– Этому нужно положить конец. Пора, – говорю я.

– Знаю.

Потом он поднимает автомат.

Пикап наполняется криками детей, и в этот момент звонит будильник. На часах шесть утра.

6

Письмо

Весной 2011 года Сара Кениг впервые попросила меня об интервью для радиопрограммы «Настоящая Америка».

Она сказала, что узнала обо мне от моего кузена Джонатана Миллера, ее старого знакомого из Уинстон-Сейлема, и думает, что этот сюжет отлично подойдет для пятнадцатиминутной рубрики о совпадениях. Короткая нетривиальная история с оттенком гротеска.

Когда она позвонила, я был на заседании кафедры. После того ночного кошмара с участием Винса моя паранойя развернулась по полной. Я то и дело проверял замки и по нескольку раз за ночь заглядывал к моим спящим детям. Я был взвинчен, встревожен и с трудом сосредотачивался на работе. По этим причинам меньше всего на свете мне хотелось, чтобы пытливый репортер покопалась в моей жизни и сделала передачу, которую услышат миллионы людей.

Я вежливо отклонил ее просьбу.

Затем я постарался выкинуть все это из головы. Подумал, что, если какое-то время пройдет без происшествий (то есть медвежий спрей не понадобится), мои страхи исчезнут и я примирюсь с призраком своего предшественника.

Мне хотелось верить, что Кэйн-Крик достаточно велик для двух докторов Гилмеров, один из которых надежно застрял в прошлом и остается за решеткой в нескольких сотнях миль отсюда. Я думал, что смогу взять все хорошее, что он сделал в этих местах, и воспользоваться этим, чтобы стать лучше в своем деле и забыть об этом диком случае.

Я был убежден, что смогу отделаться от другого доктора Гилмера и жить своей жизнью.

Но я не смог.

Проходили дни, недели и месяцы, а я никак не мог забыть выражение лица Томми Ледбеттера, с которым он рассказывал о своем друге. Однако и убийство, в котором фигурировал Винс Гилмер, также не выходило из моей головы. Внедорожник, садовый секатор и образ мужчины моего возраста, пристально смотрящего из-за решетки, были перед моими глазами.

Поэтому в один прекрасный день весны 2012 года я перезвонил Саре.

– Наверное, я готов этим заняться, – сказал я. – Мне стало ясно, что призрак Винса Гилмера не покидает Кэйн-Крик и, если я собираюсь когда-то обрести покой, мне нужно узнать об этом человеке как можно больше. Требуется ваша помощь.

– Буду рада, – ответила Сара.

Сара приехала к нам в Эшвилл через пару недель, в наш самый сложный день в году. В этот вечер должен был состояться ежегодный благотворительный музыкальный фестиваль, на котором мы собираем деньги для неправительственной организации «Плечом к плечу», помогающей развивать медицину и общественные проекты в одном из самых бедных регионов Гондураса. Наши студенты-медики вместе со мной и некоторыми другими врачами выезжают туда оказывать медицинскую помощь в местных школах.

На двух гектарах нашего придомового участка собралось несколько сот человек. Взамен на пожертвования они получали бесплатное барбекю и пиво, детский надувной замок, аукцион работ местных художников и живую музыку. Этот год был особенным, потому что у нас выступали Сара Ли Гатри и ее муж Джонни Айрион. Будучи большим поклонником их творчества, я с восторгом отнесся к тому, что на нашем дворе выступают наследники Вуди Гатри.

Сначала я боялся, что Сару удручит царящая вокруг суета. Но с той самой секунды, когда она притормозила у нашего дома, создав облако пыли из-под колес ее арендованной машины, мне стало ясно, что таких проблем не будет.

«Привет, я – Сара», – сказала она, выпрыгивая из машины с уже пристегнутым микрофоном. Я практически ничего не знал о ней, но она казалась олицетворением своего голоса в радиоприемнике: одежда свободного покроя, очки, как у моей учительницы словесности в старших классах, живое и любопытное лицо в обрамлении копны черных кудрей.

Широко улыбнувшись, она уверенно пожала мне руку и воскликнула: «Классная вечеринка!»

Большую часть вечера я был занят: менял пивные бочонки,