Весь мир – школа: Преобразованное образование - Салман Хан

ораторские способности, как к нему потоком устремлялись ученики. Сравнимый с раввином или священником, обожаемым прихожанами, такой учитель по определению обладал качествами, которых не было у других. Его ученики приобретали знания, порой ложные, но всегда уникальные.

Массовое книгопечатание изменило картину, хотя этому аспекту истории образования уделяли слишком мало внимания. Учитель перестал быть единственным источником информации и единственным неоспоримым авторитетом в своем предмете. За спиной каждого эксперта теперь стоял другой эксперт, и каждый черпал из учительского престижа как из источника знаний. Учитель управлял классом, но учебник имел авторитет за пределами классной комнаты. Что, если учитель и учебник расходились? Власть печатного станка отдавала первенство книге. С другой стороны, учебники позволяли учителям знакомить учеников с самыми передовыми достижениями мысли, а ученикам – заниматься в своем собственном темпе и приходить в класс готовыми к более глубокому погружению в предмет с помощью учителя.

Очевидно, что повсеместное распространение книг приближало эру стандартизации образования. Внезапно ученики из самых отдаленных частей страны стали читать одни и те же стихи и пословицы, запоминать одни и те же исторические даты и имена королей и генералов, решать одни и те же арифметические задачи.

Стандартизация сама по себе вещь неплохая. В усложняющемся и взаимосвязанном мире она предполагает включение в жизнь, выравнивание игрового поля и создает хотя бы предпосылки для меритократии. Она сглаживает недостатки образования, которые иначе было не выявить. Современных студентов не так легко ввести в заблуждение ошибочным субъективным суждением или неточным объяснением.

Проблема, однако, была в том – и она сохранила свою актуальность в эпоху интернета, – как эффективно воспользоваться новым инструментарием, не подрывая репутацию учителя и не ставя под сомнение его уникальные возможности.

Глава 8

Прусская модель

Все величие характера зависит от индивидуальности. Жизнь человека, не знающего другой реальности, чем та, которая его окружает и которую он разделяет с себе подобными, останется заурядной.

Джеймс Фенимор Купер

Итак, на протяжении веков образование получали в разных местах разными способами. Ученики обучались, практикуясь в мастерских своих учителей. Греки классической эпохи бродили по округе или сидели под оливковыми деревьями и обменивались мнениями, пока не иссякал запас вина. Ранние университеты гнались за эзотерическими знаниями ради привлечения горстки учеников, получивших домашнее воспитание; большинство их происходило из богатых семей, и слово «работа» звучало для них как грязное ругательство.

Таков контекст разговора о высшем образовании. Но когда и где появились такие понятия, как начальная и средняя школа, в том виде, в каком мы их знаем (или образование К–12[17], как его называют)?

Откуда взялись ставшие привычными понятия, в плену которых мы находимся, – учебный день, учебный год, разделение дня на уроки, деление научных дисциплин на узкоспециальные предметы? И кто решил, что образование должно оплачиваться обществом, быть обязательным, начинаться в определенном возрасте и заканчиваться по окончании определенного числа «классов» и что государство должно определять, чему учиться и кто имеет право учить?

Люди, не знакомые с темой, удивятся, узнав, что модель К–12 была впервые введена в Пруссии в XVIII веке и считалась тогда радикальным новшеством. Именно Пруссия, которая ассоциируется у нас с чопорностью, бакенбардами, шляпами и строевым шагом, изобрела принятую теперь повсеместно школьную модель. Обязательное, финансируемое налогоплательщиками государственное образование считалось инструментом в равной степени политическим и педагогическим, и в этом не видели ничего предосудительного. Задача была не в том, чтобы выпускать независимых мыслителей, а в том, чтобы ковать по шаблону преданных, послушных и управляемых граждан, признающих авторитет родителей, учителей, церкви и короля. Прусский философ и теоретик политических наук Иоганн Готлиб Фихте, ключевая фигура в развитии системы, был предельно откровенен насчет ее целей. «Если вы хотите оказать влияние на человека, – писал он, – вы должны сделать больше, чем просто поговорить с ним; вы должны переделать его, и переделать таким образом, чтобы он сам не захотел для себя ничего другого, как только того, что вам надо, чтобы он захотел».

Стандартная школьная модель открывала безграничные возможности для политического давления. Внушение, осуществляемое посредством таких предметов, как история и социальные науки, было прямолинейным и очевидным. Хотя существовали и более изощренные способы формирования молодого сознания. Джон Тейлор Гатто, признанный однажды учителем года в штате Нью-Йорк, писал, что «вся система основывалась на том, что изолированные от источников информации и получающие абстрактную информацию в фрагментированном виде ученики станут послушными, уважающими субординацию выпускниками». Не случайно цельные научные дисциплины дробились на отдельные предметы. Предметы можно освоить тупым заучиванием, тогда как усвоение сложных тем требует свободного неподконтрольного мышления.

Неприкасаемое понятие «учебный час» появилось, согласно Гатто, «для того чтобы заглушить мотивацию к знаниям постоянными помехами». Упаси Господь, если кому-то вздумается выйти за рамки одобренной государством школьной программы и потратить время на обсуждение еретических и опасных идей; звонок на перемену не оставляет выбора: дебаты и поиски решения следует немедленно прекратить, чтобы поспешить на следующий урок. Умышленно и преднамеренно порядок подавлял любознательность, а распорядок торжествовал над личной инициативой.

Лично я не верю, что прусская система была создана исключительно для утверждения господства правящего класса. Многие ее аспекты были новы и эгалитарны по сути. Универсальная, оплачиваемая налогоплательщиками обязательная государственная система образования была революционной. Она помогла миллионам людей подняться до уровня среднего класса и сыграла не последнюю роль в превращении Германии в индустриальную державу. С учетом технологий того времени прусская модель предложила самое экономичное образование для всех.

Тем не менее, умышленно или нет, система подавляла любознательность и независимый взгляд. В 1800-х творческие способности и логическое мышление значили меньше, чем дисциплина и манипулирование сознанием, но двести лет спустя потребность в них возросла.

В первой половине XIX века благодаря министру образования штата Массачусетс Горацию Манну прусскую систему с небольшими модификациями ввели в Соединенных Штатах. Манн обладал передовым для своего времени образом мысли, он мечтал дать основательное общее образование представителям всех социальных слоев. Так же как и у себя на родине, в США эта модель сыграла значительную роль в формировании среднего класса, позволила заполнить вакансии в развивающемся промышленном секторе. И также несла в себе элементы внушения – хорошо это или плохо, зависит от того, с какой стороны посмотреть. И хотя я не намерен подробно описывать на страницах этой книги политический климат тех времен, стоит упомянуть, что в 1840-х, как и сейчас, Америке приходилось заниматься «американизацией» многочисленных групп иммигрантов, носителей разных культур.

К 1870-м все тридцать семь штатов обзавелись государственными школами и США превратились в одну из самых грамотных