Весь мир – школа: Преобразованное образование - Салман Хан

сих пор. Как только поиск истины сам по себе стал преподноситься как высшее благо, все просто полезное стали рассматривать как менее достойное. Профессиональное обучение, то самое, что помогает справиться с любой работой, воспринималось как вульгарное. Этот предрассудок распространялся и на предметы, богатые интеллектуальные содержанием, например финансы и статистику.

Разделение на чисто интеллектуальное и полезное профессиональное, доставшееся от классического наследия, было подхвачено европейскими университетами в эпоху Возрождения и далее передано по наследству ранним американским колледжам. Этот набор предубеждений не претерпел существенных изменений до XIX века. Университеты тогда служили своего рода интеллектуальным убежищем для тех, кому не было необходимости работать в традиционном смысле, – будущему духовенству, детям богатых родителей и тем, кто посвятил жизнь изящным искусствам (чаще под патронажем состоятельных семей). Карьера даже в таких интеллектуально емких областях знания, как юриспруденция и медицина, изначально развивалась вне стен университетов через систему ученичества, первые программы высшего профессионального образования появились в XVIII–XIX веках. В США высшее юридическое образование повсеместно признали только в конце XIX века, когда степень доктора права стала необходима для допуска к ведению дел в суде[16]. Сама концепция университетского образования как необходимого условия профессиональной карьеры относительно нова, ей всего лишь около ста лет. А идея, что среднее образование необходимо каждому, чтобы стать полезным членом общества, насчитывает и того меньше – всего несколько десятилетий.

Хочу объяснить, почему я завел об этом разговор. Я не призываю отказаться от всеобщего среднего образования. Я предлагаю университетам и их озабоченным карьерой студентам разрешить глубоко укоренившееся противоречие, суть которого в том, что, с одной стороны, общество считает, будто образование дает доступ к трудоустройству, а с другой – академическое сообщество сохраняет и питает предрассудки в отношении профессионального образования.

Очевидно, что наши университеты по сей день сражаются с древним ошибочным противопоставлением абстрактного практичному, мудрости – навыку. Неужели трудно создать школу, в которой бы учили и мудрости, и навыку или, что еще лучше, мудрости посредством навыка? Сегодня это наша главная проблема, но и шанс тоже.

* * *

Вернемся к истории.

С точки зрения всеобщего доступа к образованию самой важной технологией со времен возникновения языка стал письменный текст. Он позволил знанию существовать и накапливаться вне человеческого мозга. Информация могла храниться в неизменном виде, передаваться из поколения в поколение, нормироваться и распределяться без необходимости для ее носителя заучивать ее наизусть.

Письменность была колоссальным шагом вперед, но имела и неприятные последствия. Новые могущественные технологии, когда бы они ни появлялись, неизменно усиливали неравенство между имевшими к ним доступ и теми, кто этого доступа не имел. Ранние тексты, содержали ли их папирусные свитки в Древнем Египте или пергаментные манускрипты католической церкви, обладали ценностью для тех, кому они были доступны и кто умел читать, но большинство не имело о них никакого представления. Таким образом, появление письменных источников не только не уничтожило элитарность и классовые различия, существовавшие задолго до них, но в какой-то момент усугубило их. Привилегированные слои общества получили доступ к большему количеству знаний, а значит, к большей власти.

Чтобы оценить высокую привилегию обладания книгой в те дни, достаточно представить себе, как книги производили. Их переписывали от руки специальные люди с хорошим почерком. Задумайтесь, во что обойдется попросить самого образованного человека в вашем городе провести несколько лет, переписывая, допустим, Библию, и вы поймете, как дороги были ранние книги. Их цену можно сравнить, например, с ценой хорошего дома в наше время. Только немногие избранные могли к ним прикасаться, еще меньше было тех, кто способен был их прочесть.

С открытием техники ксилографии искусный мастер мог вырезать текст и изображение на деревянной доске, окунуть ее в чернила и сделать оттиск на бумаге. Это был прогресс, но книги все еще оставались дорогими. Процесс мог быть даже более трудоемким, чем простое переписывание, в зависимости от количества оттисков. В современном представлении стоимость труда, затраченного на производство одной книги, если грубо учесть инфляцию за семь-восемь веков, может сравниться с себестоимостью роскошного автомобиля (а их в состоятельных семьях насчитывается по нескольку штук), с той разницей, что книги не были тогда повсеместно распространены.

В 1450 году в Страсбурге, городе, в котором тогда говорили по-немецки и который сейчас входит в состав Франции, произошло эпохальное событие. Кузнец Иоганн Гутенберг 52 лет от роду решил, что сможет упростить процесс создания форм для оттисков. Вместо деревянных досок, на которых вырезались отдельные тексты, он использовал отлитые из металла литеры, или «типы», из которых набирался текст на одну страницу. Одни и те же литеры использовались для набора разных текстов. Чтобы вырезать текст одной страницы на деревянной доске, искусный мастер затрачивал много недель, а сейчас у печатника уходило всего несколько часов на то, чтобы передвинуть литеры на печатной форме, и потому в десятки, а то и в сотни раз сократились производственные затраты. Поскольку «типы» можно было использовать неоднократно, стало возможным усовершенствовать изображения букв – так возникли шрифты. Печатные формы были металлическими, обладали высокой износоустойчивостью, что ускоряло работу печатных станков. Великие произведения литературы стали доступными для многих (хотя первая и единственная книга, которую растиражировал Гутенберг, Библия Гутенберга, по-прежнему оставалась слишком дорогой). Постепенно печатать стали уже не только священные книги и великие литературные произведения, напечатанное начали распространять. И примерно через 150 лет после изобретения печатного станка вышла первая газета. И не случайно это произошло в родном городе Гутенберга Страсбурге.

Чтобы меня не обвинили в европоцентризме, замечу, что заслугу в появлении подвижных литер Гутенбергу следовало бы разделить с китайцем, который изобрел их на несколько столетий раньше. Но Гутенберг первым использовал для литер материалы, которыми мы пользуемся по сей день. И его литеры сыграли большую роль в разжигании революции в Европе в XV веке, чем китайские – в Китае в XI или в Корее в XIII веке.

К XVIII веку подвижные литеры и печатный станок усовершенствовались до такой степени, что сделали книги почти доступными. К XIX веку книги, которые мы сейчас называем учебниками, стали рассматривать как основу образования.

С педагогической и политической точек зрения широкое распространение учебников поставило и позволило сформулировать новые вопросы и создало новые трудности, которые по сей день остаются в центре внимания общественной дискуссии о судьбах образования.

До того как книги получили широкое распространение, в образовании царил невообразимый разнобой. Учителя учили тому, что знали сами, тем способом, который представлялся им лучшим, и в силу этого разительно отличались друг от друга. Стоило молве – а ей ведь необязательно быть правдивой – приписать учителю мудрость, оригинальность или выдающиеся