От римских епископов к римским папам (I - середина VIII в.) - Ирина Павловна Потехина

и 22 июля 484 г. отлучил патриарха от церкви[113]. Акакий со своей стороны ответил тем же и вычеркнул из своих диптихов имя папы. Эти события положили начало так называемой Акакианской (или Акакиевой) схизме — первому в истории расколу между восточной и западной церквями, который продлился без малого 35 лет (484–519 гг.) и уже вскоре после своего начала послужил причиной сразу нескольких конфликтов, затронувших не только церковную, но и гражданскую сферу (и основательно запутавших жизнь папам).

Вопрос о каноничности подобных действий папы Феликса до сих пор привлекает внимание исследователей[114]. Ведь осуждение и обвинение в ереси в адрес патриарха Акакия прозвучали весьма категорично и без широкого обсуждения с представителями прочих поместных церквей (не говоря уже о созыве Вселенского собора). Впрочем, непринятие римским престолом «Энотикона» и всех, кто так или иначе был с ним связан, в данном случае следует рассматривать скорее как еще одну возможность для пап постулировать свое верховенство в рамках христианской Церкви (и особенно верховенство над Константинополем) — возможность, которую они не без проблем, но все же смогли реализовать, и отчасти именно благодаря изменившимся политическим условиям на Западе.

В 488 г. император Зенон в нарушение прежних договоренностей с Одоакром, предложил занять территории его королевства — Рецию, Норик и Италию — племенному союзу остготов (на правах федератов квартировавшему в Паннонии, Македонии и Мёзии). Формальным поводом для этого стала предполагаемая поддержка Одоакром мятежного восточноримского полководца Илла, неоднократно оспаривавшего власть Зенона[115]. С этого момента Италия стала ареной новой кровопролитной войны, которая продолжалась пять лет (488–493 гг.) и почти полностью разорила страну, повергнув ее в состояние жесточайшей разрухи. Крупные города, в том числе Рим, почти опустели, повсюду свирепствовал голод; большие потери понесло и местное духовенство, ряды которого за время боевых действий, судя по данным источников, существенно поредели. Никакой помощи италийскому населению с Востока организовано не было, так что мы можем предположить, что своей политикой Зенон мог преследовать сразу несколько целей: с одной стороны, его интриги позволяли удалить с территории Восточной империи опасных и непредсказуемых варваров, с другой — должны были подтолкнуть упрямого папу к поиску поддержки ценой вероучительного компромисса. Но все оказалось напрасно. Ни какое-либо давление, ни бедственное положение Италии и самого Рима, к началу 90-х гг. V в. потерявшего около половины своих жителей, не могли заставить римского епископа пойти на попятную в вопросах веры. Более того, пришедший на смену инициатору раскола, Феликсу III, Геласий I (492–496) — бывший не только способным руководителем, но и видным богословом, — отстаивал халкидонскую теологию с еще большим пылом, чем его предшественник. В своих посланиях и трактатах (таких как «Gesta de nomine Acacii», «De duabus naturis in Christo», «Tomus de anathematis vinculo»)[116] он последовательно рассматривал и опровергал главные тезисы учения монофизитов, что, естественно, не могло не задеть промонофизитски настроенное, лояльное императорам восточное духовенство. Со своей стороны, власти Восточной Римской империи — как и раньше, опасавшиеся провинциального сепаратизма — также не способствовали устранению раскола. Таким образом, несмотря на то, что к весне 492 г. все фигуранты изначального конфликта (патриарх Акакий, Петр Монг, император Зенон, папа Феликс и пр.) уже покоились в могиле, схизма, разделившая Вселенскую церковь, по-прежнему продолжалась.

Следует отметить, что в переписке с константинопольским двором папе Геласию I суждено было не только представить «римское видение» акакианской проблемы, но и во многом заложить основы для всех будущих (средневековых) спекуляций на тему примата римского престола как по отношению к другим церквям, так и по отношению к светским правителям. В этом смысле особый интерес для историков представляет папское письмо императору Анастасию I (491518) от 494 г., в котором Геласий — в развитие мыслей своего великого предшественника Льва I (восприятие наследия которого отчасти и «подготовило» Акакианскую схизму) — рассуждает о соотношении прерогатив и полномочий мирской власти (regalis potestas) и власти епископской (auctoritas sacrata pontificum)[117].

Помимо досадного раскола и пререканий с Константинополем папе Геласию уже с первых дней понтификата пришлось решать и проблемы отнюдь не религиозного свойства — речь шла о восстановлении церковных владений, помощи пострадавшим от войны жителям Рима и его окрестностей, восполнении кадровых потерь италийской митрополии. В большинстве подобных дел залогом успеха служили обширные ресурсы, накопленные римской кафедрой в предшествующие десятилетия. Но не менее важным оказалось и политическое чутье папы. Именно оно уже в 493 г. (сразу же после устранения Одоакра) подтолкнуло его к безоговорочному признанию нового правителя Италии — остготского короля Теодориха (493–526). Последний, несмотря на свою принадлежность к арианству, отчетливо сознавал специфику завоеванного им региона и потому считал необходимым сохранять мир с местным ортодоксальным епископатом. Вдобавок между ним и Геласием со временем завязались вполне теплые, почти дружеские отношения, а это не только облегчило умиротворение Италии, но и во многом компенсировало папе отсутствие политической поддержки со стороны Востока, фактически «подарив» римскому престолу первого союзника (!) из числа варваров[118]. Такое начало позитивного общения с новыми обитателями Запада, без сомнения, стало очень важной вехой в истории раннесредневековой церкви и папства — однако ближайшие его последствия были несколько неоднозначными.

Со смертью Геласия I на римскую кафедру был избран менее искушенный в богословии и менее принципиальный Анастасий II (496–498), выдвижение которого, по-видимому, было продиктовано желанием какой-то части римского «клира и мира» вновь сблизиться с восточной церковью. Едва взойдя на престол, новый папа направил императору Анастасию I послание, в котором, среди прочего, выражал надежду на восстановление церковного единства («Epistola Anastasii Papae II Urbis Romae ad Anastasium Imperatorem»)[119]. Формально позиция Анастасия II по отношению к восточным раскольникам ничем не отличалась от позиции его предшественников — Феликса III и Геласия I, — однако тон его письма был менее категоричен, на что в Константинополе не могли не обратить внимания. Весьма многообещающим для восточных иерархов должно было выглядеть и возобновление в 497 г. контактов между папой и епископом Андреем Фессалоникийским (осужденным при Геласии за поддержку патриарха Акакия[120]). В то же время у большинства римского духовенства такие чрезмерно «примиренческие» порывы Анастасия II вызывали нарастающее раздражение[121]. Скандал разразился на фоне переговоров, для которых в Константинополь направились совместно папские легаты, епископы Кресконий и Герман, и посланцы Теодориха. Последние рассчитывали получить от императора подтверждение за своим правителем королевского титула и прав на Италию. Однако император Анастасий I увидел в ситуации более выгодные для себя перспективы. Он заявил, что готов признать Теодориха королем в том случае, если Рим в обмен подпишется под «Энотиконом». Реакция папских легатов на это предложение осталась неизвестной. Но возглавлявший светское