«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Левоновна Степанян

чтобы сделать всем лично поголовную перекличку. … Петрушка принялся снимать с него сапоги и чуть не стащил вместе с ними на пол и самого барина. Но наконец сапоги были сняты, барин разделся как следует и, поворочавшись несколько времени на постеле, которая скрыпела немилосердно, заснул решительно херсонским помещиком» (V, 148).

Как и Хлестаков, Чичиков является неузнанным, как и Хлестаков, он отбрасывает огромную тень значительного человека, на самом деле им не являясь; его тень, как и хлестаковская, рассеивается в финале по законам гоголевского мира, но сам герой на лихой тройке скрывается от недоумевающих горожан. Как и Хлестаков, Чичиков становится, по сути, ревизором, открывающим перед читателем – во время объезда помещиков – все безобразия, порожденные утратой отцовского образа.

Тема детей и отцов не заявлена в «Мертвых душах», как и в «Ревизоре», напрямую, но задает перспективу темам упадка, разрушения, мертвых душ. Явленные читателю помещики и чиновники, нравственная несостоятельность которых позволила Чичикову так легко и почти успешно провернуть свою аферу, имеют и социальные, и семейные роли. Они – отцы и в семейном смысле (для своих детей), и в социальном (для своих крестьян).

Так какие же они отцы?

Манилов – семьянин, отец восьмилетнего Фемистоклюса и шестилетнего Алкида[67]. Эти имена экзотичны не только для нас с вами, но и для современников Гоголя[68], и потому «Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое отчасти греческое имя …, но постарался тот же час привесть лицо в обыкновенное положение» (V, 30). Оба имени даны не по христианским святцам и свидетельствуют о том, что взгляды Манилова сформировались в эпоху сентиментализма, когда популяризация античной мифологии была делом государственного значения[69].

Имя младшего сына, Алкид, отсылает к амбициям Манилова стать даже чем-то бо́льшим, чем «отцом государства»: ведь отец Алкида – сам Зевс. Но по итогу и в этой своей отцовской амбиции Манилов совершенно несостоятелен.

Манилов даже не лжеотец; он знаменует опустевшее отцовское место: «В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: “Какой приятный и добрый человек!” В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: “Черт знает что такое!” – и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную. От него не дождешься никакого живого или хоть даже заносчивого слова, какое можешь услышать почти от всякого, если коснешься задирающего его предмета. У всякого есть свой задор … но у Манилова ничего не было» (V, 24–25). Это опустевшее отцовское место, по законам природы пустоты не терпящей, заполнит зло.

Глубоко символично, что свою аферу Чичиков начинает с номинального отца, который, считаясь отцом, вместо плана будущего имеет лишь химерические фантазии, идет ли речь о будущем сыновей или о сохранении государственных интересов. Отец химер, Манилов одаривает преступника (или ревизора?) соответствующим отцовским даром – искомыми мертвыми душами, словно благословляя его на аферу (или ревизию?).

О детях «дубинноголовой» вдовы Настасьи Петровны Коробочки не сообщается, живет она одна и только для себя, никакого будущего вне себя самой не мысля[70]. Она не является родительской фигурой ни в каком смысле[71], но при этом Чичикова она неоднократно называет отцом.

Ноздрёв, хоть и имеет детей, но остается в доотцовском мужском состоянии: «Женитьба его ничуть не переменила, тем более что жена скоро отправилась на тот свет, оставивши двух ребятишек, которые решительно ему были не нужны. За детьми, однако ж, присматривала смазливая нянька» (V, 69). Эпитет «смазливая» неслучаен: нянька в первую очередь для самого Ноздрёва, а не для его детей. И, вероятно, Ноздрёв так и останется вечным подростком: «Ноздрёв в тридцать пять лет был таков же совершенно, каким был в осьмнадцать и двадцать: охотник погулять» (V, 69).

Хозяйственный Михаил Семёнович Собакевич кажется фигурой отцовской, но является таковой не в большей мере, чем Чичиков – миллионщиком. Чичиков проницательно понял, что перед ним лжеотец, что ведущее начало в Собакевиче не человеческое, а звериное: «Родился ли ты уж так медведем, или омедведила тебя захолустная жизнь, хлебные посевы, возня с мужиками, и ты чрез них сделался то, что называют человек-кулак? Но нет: я думаю, ты всё был бы тот же, хотя бы даже воспитали тебя по моде, пустили бы в ход и жил бы ты в Петербурге, а не в захолустье. … Да вот теперь у тебя под властью мужики: ты с ними в ладу и, конечно, их не обидишь, потому что они твои, тебе же будет хуже; а тогда бы у тебя были чиновники, которых бы ты сильно пощелкивал, смекнувши, что они не твои же крепостные, или грабил бы ты казну!» (V, 103–104).

Для понимания отцовского образа важен ведь не только результат – важна мотивация, к результату ведущая. И Чичиков смекает: у Собакевича она вовсе не отцовская. Лжеотцовская – по сути, дьявольская – природа Собакевича приоткрывается в одновременно и смешной и страшной сцене торга за мертвые души, в которой Чичиков и Собакевич напоминают чертей Данте, играющих между собой на души грешников.

Как отец химер – Манилов – благословляет Чичикова на начало его пути в поисках мертвых душ, так отец, имевший отцовский образ, но утративший его, благословляет Чичикова на завершение этого пути.

Плюшкин – единственный из помещиков, кого автор наделил не только прошлым, но и завершенным опытом отцовства. Некогда Плюшкин был состоятелен как отец во всех смыслах – и как рачительный хозяин, и как любящий и любимый родитель: «…две миловидные дочки, обе белокурые и свежие, как розы; выбегал сын, разбитной мальчишка…» (V, 115).

Овдовев, Плюшкин отцовский образ со временем утратил. Старшую дочь, Александру Степановну, он проклял (подчеркивается, что проклятие – «отцовское») за побег и тайный брак с штабс-ротмистром и никакого участия в ее дальнейшей судьбе, а также в судьбе своих внуков, а также и в судьбе сына, ставшего вопреки его воле военным, не принимал.

После смерти младшей дочери «старик очутился один сторожем, хранителем и владетелем своих богатств» (V, 115–116). Сторож, хранитель и владетель – вроде скупого рыцаря в маленькой трагедии Пушкина[72], – но не отец, потому что ради богатства Плюшкин, как и пушкинский герой, отказывается от детей. Утрата отцовского образа связана с образом прорехи. В то время, когда утраты еще не случилось, он «являлся к столу в сюртуке, хотя несколько поношенном, но опрятном, локти были в порядке: нигде никакой заплаты» (V, 115). А после «всё … сваливалось в кладовые, и всё становилось гниль и прореха, и сам он обратился наконец в какую-то прореху на человечестве» (V, 116).

Уяснив свою выгоду в чичиковском предложении, Плюшкин «не мог скрыть своей