Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей - Александр Иванович Куприн

и про Почаевскую Божью Матерь – и легкость, с которой он менялся, была очаровательна: он принадлежал к тем редким людям, все существо коих – вкус, чуткость, мера. Голова у него была небольшая, темные волосы, ровно подрубленные в кружок, закрывали челкой лоб. Сухое, рябое лицо с закрытыми и глубоко запавшими маленькими веками без ресниц обычно ничего не выражало. Но лишь только он открывал рот, чтобы петь и играть, оно преображалось: одними движениями бровей и улыбками, озарявшими его лицо на множество ладов, он выражал тончайшие и разнообразнейшие чувства и мысли. Ростом он был невелик, плечи имел узкие, покатые и худощавые, пальцы тонкие и цепкие. Носил короткую сермяжную свитку, огромные сапоги. И чудесно, по-славянски краснела ленточка, которой завязывал он ворот своей сорочки из сурового холста.

В этот сумеречный и теплый вечер женщины начали со старинной казацкой песни о сыне и матери, ласково и безнадежно уговаривавшей его не губить своей молодости ради одной пьяной удали. Кончив ее протяжные, спокойные и грустные укоры – «ой ты, сыну, мiй и сын, ты, дытына моя!», – долго не запевали другой; запели было в три голоса какую-то визгливую, мещанскую и тотчас бросили. Родион вполголоса заныл первую строку песни еще более старинной, чем о матери и сыне, – «край Дунаю трава шумить» – и вдруг окликнул кого-то какой-то прибауткой, и вокруг него радостно прыснули, покатились со смеху.

И долго только шутки, тихий говор слышались в дремоте теплой вечерней тьмы, среди ровного, уже ночного шума колес. Кое-где по смутно чернеющим берегам шли поздние огоньки. Впереди, на чуть видном затоне, между двух черных стен камыша, ночной рыбак лучил рыбу: спокойное отражение его огня в воде было похоже на зажженную длинную восковую свечу. Кто-то заговорил о Киеве. Может быть, глядя именно на это отражение, заговорили о Софиевском соборе, о Михайловском – многие впервые побывали на этом пути в Киеве – и стали с умилением дивиться их красоте и ужасаться картинам Страшного суда, которыми славятся многие киевские церкви. Тогда, как бы продолжая их мерную речь, медленно и певуче заныла, заскрежетала и зажужжала старая лира Родиона.

Он как бы тоже перебирал в своей памяти картины соборов, проходов под златоверхими колокольнями, темных и тесных полуподземных приделов. И, дойдя до картин судных, усилил тон: лира его зажужжала и запела смелее, тверже. Послышались вздохи, слабые восклицания нежности и грусти. И он еще усилил – и сквозь восточную, степную меланхолию мотива ясно проступило подобие органного хорала. Он почувствовал, понял, что именно должен спеть он для своих слушательниц, и стал им, матерям и невестам, сказывать нечто самое близкое женскому сердцу – о сироте и о мачехе, – мешая органные угрозы и назидания с песней, с мягкими славянскими укорами.

– Ой, зашумiли луги ще й быстрiï piкi, – вздохнул и строго сказал он, возвысив голос и заглушив лиру.

И пояснил, снова уступая место ее звенящему жужжанию:

– Померла матинка, зосталися дiти…

Потом он просто и серьезно стал напоминать женскому сердцу – сердцу и беспощадному, и жалостливому, – какова она, эта сиротская доля. Отец, сказал он, тот утешится:

– Отец жону знайде, буде в пapi жити…

А сиротам никто не заменит родной матери:

– Нещаснi сiрiткi – тi пiдуть служити…

Но не спасет их, сказал он, никакая служба, никакая самая старательная работа:

– Що ciрота робить – робота нi за що, а людi говорять: cipoтa ледащо!

Одним тоном слов и лиры он дал трогательный образ всем чужого, всем покорного ребенка, стриженой, босой, в грязной сорочке и старенькой плахте девочки. Она долго опускала заплаканные глазки, долго надеялась терпением и непосильным трудом снискать милость мачехи – но напрасно: даже родной отец, раб этой безжалостной, хозяйственной женщины, избегал глядеть на свою сироту, боялся хотя бы словом вступиться за нее. А уж если родному отцу в тягость собственное дитя, то где же правда, где справедливость, где сострадание? Их надо искать по свету, по миру, паче же всего где-то там, куда скрылась мать, единственный нескудеющий источник нежности. И, опять со вздоха возвышая свой грудной голос, опять усиливая звенящий тон лиры, Родион продолжал:

– Ой пiшла cipiтка темнимi лугами – вмиваеться cipiтка дрiбнимi сльозами. Не могла cipiтка мачусi вгодити – ой, пiшла cipiтка по свiту блудiти: по cвiтy блукати, матiнки шукати…

Сын народа, не отделяющего земли от неба, он просто и кратко рассказал о страшной встрече ее «в темных лугах», в светлые пасхальные дни, с самим воскресшим Господом:

– Тай зустрiв ïi Христос, став ïi питати: «Куди йдешь, cipiтка?» – «Матери шукати». – «Ой, не йди, cipiтка, бо далеко зайдешь, вже ж своеi матiнки й по вiк не знайдешь: бо твоя матиика на високiй гopi, тiло спочиває у смутному гробi…»

С великой нежностью, но все так же просто передал он горькую «розмову» сироты с матерью, – точнее говоря, с «янголем» (ангелом), отзывавшимся из могилы за усопшую:

– Ой, пiшла cipiтка на той гроб ридати: чи не обiзветься в гробу ридна мати? Обiзвався янголь, як рiдная мати, та й став ïi стихо, словесно питати:

– Хто це гiрко плаче

На мойому гробi?

– Ох, це я, матинко:

Прийми мени к собi!

– Насипано землi,

Що вже ж я не встану,

Слiпилися очi,

Вже й на свiт не гляну!

Ох, як тяжко, важно

Камiння глодати:

А ще тяжче, важче

Тебе к coбi взяти!

Нема тут, ciрiтка,

Hi iсти, нi пiти.

Тiльки велiв Господь

В сирiй землi гнiти!

Пiшла б ти, cipiтка,

Мачусi б просила:

Може б змiлувалась —

Сорочку пошила…

И с непередаваемой трогательностью ответил ребенок ангелу-матери:

– Я ж ïi просила, я ж ïi годила. А злая мачуха сорочки не шила!

Как все истинные художники, Родион сердцем знал, когда надо сказать, когда помолчать. Сказав последние слова, он смолк, опустил незрячие очи, наслаждаясь горькими и счастливыми вздохами своих слушательниц. А насладившись, вдруг громко и радостно возвысил голос и развернул уже иные картины – картины Христова суда, его возмездия:

– Посилає Христос-Бог Янголiв от себе, – сказал он торжественно, чистым и звонким голосом. – Biзьмiть ту cipiтку до ясного неба, посадiть cipiтку у свiтлому раю, у Господа Бога, у честi i славi!

И со скрежетом и звоном лиры далеко разлил свой зазвеневший от радостного гнева плач:

Посилає