Рильке жив. Воспоминания. Книга 2 - Морис Бетц

Я постучал, дверь отворилась. «Как там Рильке?»

Он умер.

Рильке жив

Воспоминания и возвращение

Друзья говорят о покойнике. Горьким утешением было узнать впоследствии те или иные подробности: он отказался от инъекций, он хотел собственной смерти; перед тем как покинуть Мюзот, он привел в порядок свои бумаги, свернул ковры, пометил каждый предмет, как перед большим путешествием… Его проводили на кладбище в Рароне. Кто-то выбрал надгробие, кто-то начертал стих, кто-то посадил розовый куст. Проходят месяцы. Рисунок с его изображением, перечитанное письмо… Обмен воспоминаниями, запоздалые сожаления. Упущенные возможности, которых он уже никогда не предложит. Тот обойдённый вниманием вопрос, тот слишком жалкий ответ. Визит к Изабель Ривьер, который он нанес, чтобы поговорить об Алене Фурнье[70]; но она не расслышала его имени и слишком поздно узнала, кто он такой. – И снова прошли месяцы. Ветер перелистывает раскрытые книги, которые мы оставили по весне. Неужели горе может так быстро войти в привычку?

В первые погожие дни, когда в Люксембургском саду начинает крутиться детская карусель, я знаю, что могу увидеть его где-то вдалеке, среди деревьев. Скоро ли зацветут магнолии? Готовы ли розы к лету?

Но он приходит ко мне и другими путями. Нежданные визиты: особенно женщин, многих женщин… Они говорят о нем; они вызывают в памяти, словно из молитвенника, трогательные образы того времени, настолько далекого, что их мечты, кажется, сохранились только благодаря чуду. Они уже мало что понимают в нем, ибо с легкостью поддаются обиде, последовавшей за его уходом, или воспоминаниям, которые они выставляют напоказ. Возможно, они скрывают от посторонних глаз самое чистое, самое тайное своё святилище. Некоторые обязаны ему почти всем. Он показал им тот отблеск, который увидел в них, и с тех пор они стремятся все больше и больше походить на него, так что вскоре никто не узнает, кто был настоящим из них: женщина или образ.

А другие уже и думать забыли. Они предлагают вам письма, в которых говорится об анемонах в Мюзот, садах Парижа, зимах Швеции или солнце Прованса. Сто франков за открытку с кратким уведомлением о встрече, двести франков за письмо на трех страницах. Неужели именно им так сочувствовал Рильке, когда встречал их в холодном ли зале музея, перед мольбертом или на лестнице парижского отеля? Думал ли он, что они отрекутся от него таким образом, чтобы избавиться от слишком тяжелого воспоминания?

А потом письма, сколько писем! Рильке получал их бесчисленное множество. Он отвечал на все.

«Есть много людей, – писал он, – которые ждут от меня не знаю чего – помощи, совета… Опыт Мальте иногда побуждает меня отвечать на эти призывы незнакомцев, он бы так и поступил… Он оставил мне, своего рода, наследие, которое я не хочу лишать его самых благих целей»[71].

Только сейчас начинаешь осознавать, из каких дальних пределов она пришла и в какие дали ушла, эта волна, от которой осталось лишь немного пены.

Мне написал иностранный легионер, которого отправили в глубь Африки, где он прочитал «Часослов» и в часы досуга пытался его перевести. Бразильская женщина, до которой еще не дошла весть о смерти Рильке, хотела рассказать ему о Родене, которого она когда-то знала. Ко мне поступили «Слова моего сердца» от одной знакомой поэта и сделанная неизвестной рукой фотография Рарона. Студентка прочитала «Записки» и с нетерпением ждала «Писем к молодому поэту». Одна из его дальних читательниц написала мне из горной долины Оверни: «Обрадовался бы Рильке – как я завидую тому, что Вы с ним тесно общались – если бы узнал, что его мысли обитают в тихом домике на берегу горного ручья? Обрадовался бы он, узнав, что молодая женщина часто сидит в тишине с одной из его книг в руках?»

А однажды вечером в комнате, где я работал с Рильке, передо мной появилась молодая датчанка, свежая, жизнерадостная, в сопровождении огромного, атлетически сложенного норвежца с широкими плечами и крепкими руками. Это была Инга Юнгханс[72], которая исполняла песни Бельмана для Рильке в Мюнхене и позже перевела «Записки» на датский язык[73]. Рильке написал ей в 1923 году:

Если вы поедете в Париж в мае, я напишу Жиду; особенно буду рекомендовать вас одному молодому поэту (ему около 24 лет), он занимается переводом Мальте.[74]

Молодым поэтом был я. И был я тогда примерно в том возрасте, о котором сообщил Рильке, но он никогда не упоминал о визите Инги Юнгханс; она приехала ко мне только через два года после его смерти.

Мы говорили о нем без всякой грусти, с шумом и смехом; это навеяло мне мысли о той теплой, жизнерадостной семье Шулиных, о которой говорилось в «Записках». Инга Юнгханс рассказала о своей первой встрече с Рильке в Мюнхене, где она, ничего не знавшая о его творчестве и славе, без малейшего стеснения часами пела ему песни Бельмана, что ему очень понравилось, а затем о его визите к ней в деревню в Энгадине в 1919 году. Как легко представить себе Ингу Юнгханс, ее мужа и Рильке, сидящих за столом в маленькой, низенькой кухне, в уютной и веселой датской атмосфере, пока в миске с мадерой шкварчат яйца, – все переполнены радостью и смехом, как дети на дне рождения. Они говорят о Копенгагене, рассказывают друг другу истории о фризских рыбаках, поедают оливки, которые напоминают Рильке о Париже и Провансе; без передышки переходят от серьезного разговора к смеху – и так без всякой причины и без умолку.

Рильке пробыл у Инги Юнгханс на три дня дольше, чем предполагал, а затем забрал почту и отправился в Сольо. Именно к Инге Юнгханс он обратился несколько месяцев спустя, когда захотел украсить рождественскую елку в этой полуитальянской деревне. Кто, как не датская подруга, мог лучше выбрать разноцветные свечи, младенца Иисуса и позолоченные орехи для праздника, дата которого с тех пор почти совпадает с годовщиной его смерти.

Но подобные дни не имеют особого значения, – писал он Регине Ульман, – наши дни рождения – это бесчисленные дни рождения духа и всего того, что может дать миру сердце![75]

Несколько дней назад, пока писал я эти строки, я узнал из письма из Швейцарии, что могила Рильке находится в состоянии самого печального запустения. Осень, раскисшая земля, последние догнивающие листья, ноги, увязающие в глине, промозглый ветер, гнущий тополя – мрачные образы той поры, что предшествуют смерти! Но можно хранить верность воспоминаниям, не беспокоясь о трудностях, которым они подвергаются. Розовый куст, который посажен руками одной из почитательниц поэта на могиле в Рароне, расцветет и без чьей-либо помощи.

Я, так и не побывавший в Мюзот, даже после того, как Рильке пригласил меня в гости, с нетерпением жду возможности увидеть его могилу в Рароне. И если однажды меня охватит желание встретиться с ним, я знаю другое, более тайное место, где я могу его навестить.

В одном из бесчисленных залов Лувра, где-то в оконной нише, стоит в витрине маленькое венецианское зеркало, обрамленное колоннами из оникса, украшенное изумрудами, камеями и старинным янтарем. Я знаю, что однажды Рильке склонился над этим зеркалом, принадлежавшим Марии Медичи. Среди множества лиц, чье отражение впитала в себя его затуманенная пелена, продолжающая в своей стеклянной тюрьме отражать белое небо Парижа, было – без сомнения – и его лицо.

Spiegel: noch nie hat man wissend beschrieben,

was ihr in euerem Wesen