Четырежды в бегах - Сантери Палерма

англичанах, которые из Мурманска грозят немцам в Финляндии, и, наконец, с глубокой теплотой стал говорить о молодой Советской России и крепнущей Красной армии. Убеждал ее надеяться на Советскую Россию, ибо там рабочие победили, и туда отступила также часть финляндской Красной гвардии.

Но мои утешения мало действовали на хозяйку. Она не верила ни в какие перемены; ее пессимизм дошел уже до крайних пределов.

Я попросил чего-либо съестного, если только имеется. Мне дали молока и хлеба, и я наелся досыта. По моей просьбе хозяйка починила мой пиджак. Я побрился бритвой ее покойного мужа, помылся и стал опять более или менее похож на себя. Тогда же я написал письмо матери, после чего дал несколько монет старшей девочке, которая обещала опустить письмо в почтовый ящик.

Поблагодарив хозяйку и расплатившись с ней, я отправился в дальнейший путь. Решил попасть сперва в Таммерфорс, а оттуда или в Швецию или в Советскую Россию.

Сначала пошел по жуткой дороге Хаухо. Хотел посмотреть на дорогу ужасов и страданий наших последних отрядов и действительно много увидел. Лес был потрепан гранатами и пулями. То здесь, то там отдавало падалью — видимо, убитыми лошадьми, которые были закопаны очень неглубоко, но могло отдавать и человеческими трупами, наспех погребенными в песчаном бору. По обеим сторонам дороги кучами лежал всевозможный мусор и хлам: лохмотья одежды, патронные гильзы, старые фуражки, членские билеты красногвардейцев, опорки и рваные сапоги…

Пройдя несколько километров, я наткнулся на трубочиста, или, быть может, то был человек, специально раскапывавший пепелища и развалины, потому что весь он был выпачкан сажей. Он посмотрел на меня пугливо и скрылся за поворотом. Больше никого я не встретил на этой дороге… С наступлением вечера дошел до небольшой деревни, где ночевал в одном бедном доме, отрекомендовавшись тавастгусским закупщиком масла.

На следующий день я миновал село Хаухо и вечером пришел к границе прихода Тюрвянтэ. Недалеко от дороги, на лесной лужайке, стоял сарай. Я решил там переночевать. Залез в сено и погрузился в глубокий сон.

Мне показался этот сарай весьма укромным и безопасным местом для ночлега, но я ошибся. Здесь я получил урок, который чуть не стоил мне жизни.

Ночь прошла спокойно, но утром меня разбудила страшная ружейная стрельба. Пули градом сыпались на сарай. Я спросонья не понял, где нахожусь и что происходит. Но, придя в себя, я вскочил и бросился к выходу…

На лугу, перед сараем, лежали шесть охотников и палили беглым огнем. Я махал руками, но они продолжали стрелять. Наконец один из них крикнул:

— Руки вверх!

Я поднял руки; и стрельба прекратилась. Один из охранников, повидимому начальник отряда, встал и подошел ко мне. Он оттолкнул меня метров на десять от сарая и, повернувшись к остальным, дико крикнул:

— Ну, ребята, давайте еще!

Винтовки затрещали, и я решил, что пришел мне конец. Я подскочил ближе к начальнику и закричал:

— Нет, не стреляйте! Подождите… сперва расследуйте. Подождите, не стреляйте!..

Тут я сообразил, что команда не относилась ко мне: люди продолжали стрелять по сараю. Я был в недоумении. Очевидно, они ждали, что еще кто-то должен выйти из сарая.

Через несколько минут командир этих палачей поднял руку, и стрельба прекратилась. Потом он подошел к воротам и, подождав немного, крикнул солдатам:

— Ну, чорт возьми, да ведь оттуда ничего больше не слышно!

Обратившись ко мне, он опять рявкнул:

— Один ли ты там был или же твой товарищ уже успел умереть?

Я слушал сначала, разинув рот, а потом вдруг все понял. Я вынул, паспорт из кармана и, протянув, его командиру, сказал вежливо:

— Нет, господин начальник, тут, наверное, Произошло страшное недоразумение. Я из Тавастгуса и приехал сюда закупать продовольствие. Вот мой паспорт.

Начальник в недоумении посмотрел на своих молодчиков; они были весьма удивлены. Начальник вернул мне паспорт и сказал:

— Да, действительно, прошу извинения. Это странно и жутко: вас могли лишить жизни! Вам следовало остановиться в доме. Знает ли вас здесь кто-нибудь?

— Знают, — вот семья Ханниккула, недалеко отсюда и многие другие… Но почему вам вздумалось бомбардировать сарай? Каким образом вы узнали, что там кто-то находится?

Из ответа ясно стало, что эта группа «героев» ловит беглецов, «лесных гвардейцев».

— Их опять здесь очень много бродит, — добавил начальник, хвастливо рассказывая о том, что кое-кто из «них» уже попал в руки полиции. Из дальнейшего рассказа выяснилось, что, проходя мимо сарая, они услыхали оттуда храп и детский плач. Поскольку из сарая никто не показывался и никто не отвечал на их окрики, они начали стрельбу…

Распрощавшись с группой охранников, удалившейся в лес, я направился было к Ханнуккала. Но впечатление от обстрела не покидало меня. Мне казалось все это кошмаром; сарай становился в моих глазах все более таинственным. Я ведь там не храпел — значит, там был кто-то другой. Я подкрался к сараю и стал прислушиваться. Все было тихо, и лишь ветер шевелил сено, пробиваясь через щели сарая. Но вдруг мне послышался слабый стон; я опять затаил дыхание. Дальше ничего не было слышно. Скрипнула дверь, которую ветром бросало из стороны в сторону, и опять все затихло. Птичка села на крышу сарая и зачирикала. Я произнес полушопотом:

— Эй, ребята, лахтари ушли уже в лес. Не ранен ли кто-нибудь из вас? Я уцелел. Выходите, здесь нет никакой опасности.

Но ответа не последовало. Был ли там кто — мне по сей день неизвестно. Тайна сарая осталась для меня неразгаданной.

VII

Около полудня я прибыл к Ханнуккала. Попросил хозяина позвонить по телефону в Тавастгус купцу Вильянен, который проживал недалеко от нашего дома. Попросил вызвать мать к телефону.

Скоро я услышал материнский голос, старческий и дрожащий, особенно потому, что она, видимо, впервые говорила по телефону. Я просил ее на следующий день на пароходе «Кангасала» приехать в Тюрвянтэ и обещал встретить ее на пристани Айяля. К моему сожалению, мать не узнала меня по голосу и удивлялась, почему ее, старую женщину, вдруг приглашают на пристань. Я боялся, что нас кто-либо может подслушать, но, наконец, назвал свое имя. Мать поняла и прекратила разговор. Уплатив за переговоры и выпив молока, я обещал хозяйке, что вскоре приеду покупать ржаную муку. Затем по берегу озера пошел к Ретула.

Было воскресенье, и у Ретула было тихо. Слышался только храп хозяина, который только что вернулся из скучного путешествия в церковь. Я спросил, где старик. Хозяйка указала рукой на озеро, где старик ловил окуней.