Крымская война: история - Орландо Файджес

В Италии и Турции, как и во Франции, Крымская война вскоре ушла в тень из-за последующих войн и быстро ушла из националистических мифов и нарративов, которые стали доминировать после того как эти страны реконструировали свои истории девятнадцатого века.

В Италии осталось очень мало топонимики, которая бы напоминала итальянцам об их участии в Крымской войне. Даже в Пьемонте, где можно было бы этого ожидать, очень мало что напоминает о 2166 солдатах погибших в сражениях и умерших от болезней, по официальной статистике, реальные цифры должны быть определенно выше. В Турине есть Корсо Себастополи и Виа Чернайа, в память о единственном крупном сражении в котором приняли участие итальянцы. Национальный художник Джероламо Индуно, который отправился в Крым вместе с сардинскими войсками и сделал там много военных зарисовок, написал несколько батальных полотен по возвращении в 1855 году, включая сражение на Черной речке, заказанную Виктором Эммануилом II, и «Взятие Малахова кургана», обе возбуждали патриотические чувства в Северной Италии несколько последующих лет. Но война 1859 года и все, что последовало после — экспедиция Гарибальди на юг, завоевание Неаполя, аннексия Венеции у австрийцев в войну 1866 года и последующее объединение Италии с занятием Рима в 1870 году вскоре заслонило Крымскую войну. Это были определяющие моменты Рисорджименто, народного «восстания» нации, в которой итальянцы увидели становление современной Италии. Чужая война с участием Пьемонта и Кавура, проблемной фигурой в популистской интерпретации Рисорджименто, кампания в Крыму не стоит большого почитания для итальянских националистов. Не было никаких народных демонстраций за войну, не было добровольческого движения, в Крыму не было великих побед или ярких поражений.

В Турции Крымская война даже не забыта, а стерта из национальной исторической памяти, хотя она там была, когда она началась, а турецкие потери достигли 120 000 человек, почти половина от всех задействованных войск, по официальной статистике. В Стамбуле есть монументы союзным солдатам сражавшимся на войне, но нет ни одного туркам. Практически до нашего времени война практически полностью игнорировалась турецкой историографией. Она не вписывалась в националистическую версию турецкой истории, и попала в период между «золотым веком» Оттоманской империи и более поздней историей Ататюрка и рождением современного турецкого государства. На самом деле, несмотря на победный итог для турок, война воспринималась как позорный период в оттоманской истории, поворотная точка в закате империи, когда государство погрузилось в огромные долги и стало зависимо от западных держав, которые оказались ложными друзьями. Учебники истории в большинстве турецких школ приписывают упадок исламских традиций растущему вмешательству Запада в Турции как результата Крымской войны{624}. Официальная турецкая военная история считает также, как, к примеру опубликованная Генеральным штабом в 1981 году, которая содержит показательное заключение, отражающее многие аспекты глубокого неприятия Запада националистами и мусульманами в Турции:

Во время Крымской войны у Турции практически не было настоящих друзей во внешнем мире. Те, кто казался нашими друзьями ими не были… В этой войне Турция потеряла свои финансы. В первый раз она оказалась в долгу перед Европой. Даже хуже, участвуя в этой войне вместе с западными союзниками, тысячи иностранных солдат и гражданских смогли вблизи увидеть самые потаенные места и недостатки Турции… Другим негативным эффектом войны стало восхищение западными модами и ценностями некоторой частью полуинтеллектуальных кругов турецкого общества, потерявших свою идентичность. Город Истанбул, с его госпиталями, школами и военными постройками, был предоставлен союзному командованию, но западные армии из-за их беспечности позволили сгореть историческим зданиям… Турецкий народ проявил свою традиционную гостеприимность и открыл свои прибрежные виллы для союзных командующих, но западные солдаты не выказывали такого же уважения турецкому народу и турецким могилам. Союзники не дали турецким войскам высадиться на побережье Кавказа [для поддержки войны Шамиля против русских] потому, что это было против их национальных интересов. В целом, турецкие солдаты выказали всю свою самоотверженность и пролили свою кровь на всех фронтах Крымской войны, но наши западные союзники присвоили себе всю славу{625}.

Постэффекты войны в Британии могли быть сравнимы только с Россией, где эти события сыграли значительную роль в формировании национальной идентичности. Но эта роль была противоречивой. Конечно война была ужасным унижением, породившая глубокое ощущение обиды на Запад за то, что они приняли сторону Турции. Но она дала ощущение национальной гордости за защитников Севастополя, ощущение, что жертвы, которые они принесли и христианские мотивы, за которые они боролись превратили поражение в моральную победу. Эта идея была артикулирована царем в манифесте к русским на падение Севастополя:

Оборона Севастополя не имеет примеров в анналах военной истории, и она завоевала восхищение не только России, но и всей Европы. Защитники заняли свое место среди тех героев, которые принесли славу нашей отчизне. За одиннадцать месяцев гарнизон Севастополя выстоял в штурмах превосходящего противника против нашей родной земли, и в каждом действии отличился беспримерным героизмом… Его героические подвиги навсегда останутся вдохновением для наших войск, которые верят в Провидение и святость русского дела. Имя Севастополя, которому отдано столько крови, будет вечным и останется навсегда в сердцах его защитников вместе с памятью о тех русских героях, которые сражались на полях Полтавы и Бородино{626}.

Героический статус Севастополя во многом был обязан влиянию «Севастопольских рассказов» Толстого, которые были прочитаны практически всей публикой умеющей читать в 1855–56 годах. «Севастопольские рассказы» зафиксировали в национальном воображении идею города как микрокосма, где особый «русский» дух выдержки и отваги, которые всегда спасали страну, когда в неё вторгались иноземные захватчики. Как Толстой писал в последних абзацах в «Севастополе в декабре месяце», написанном в апреле 1855 года, на пике осады:

Итак, вы видели защитников Севастополя на самом месте защиты и идете назад, почему-то не обращая внимания на ядра и пули, продолжающие свистать по всей дороге до разрушенного театра, — идете с спокойным, возвысившимся духом. Главное, отрадное убеждение, которое вы вынесли, — это убеждение в невозможности взять Севастополь, и не только взять Севастополь, но поколебать где бы то ни было силу русского народа, — и эту невозможность видели вы не в этом множестве траверсов, брустверов, хитросплетенных траншей, мин и орудий, одних на других, из которых вы ничего не поняли, но видели её в глазах, речах, приемах, в том, что называется духом защитников Севастополя. То, что они делают, делают они так просто, без особого напряжения и усилий, что, вы убеждены, они еще могут сделать во сто раз больше… они всё могут сделать. Вы понимаете, что