Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

византийского уровня как минимум одним этапом развития. На Руси — финал «сложного вождества», в Византии — финал чистой бюрократической монархии, находившейся на не завершенном переходе к сложно-типологической (бюрократически-феодальной) модели.

60-е гг. характеризуются отрицательным воздействием Византии, так как она, хотя и была частично жертвой агрессии, отвлекла активные силы Руси от позитивного процесса государственного созидания, отодвинув момент перехода к внутренней эксплуатации, хотя и стимулировала создание главного субъекта и инструмента последней — «большой дружины». Это же касается и первого контакта с «ранним», потенциально бюрократической формы, Болгарским государством. Поражение Святослава ослабило отрицательные последствия (длительность) этого отвлечения сил. За это время волыняне, хорваты, северяне и другие, вышедшие из державы, сами, вероятно, перешли к стадии «военной иерархии». Вместо одной линии политогенеза могло появиться несколько, причем разнотипных (Новгород, Полоцк — протогорода-государства с округой). Но Новгород при всех коллизиях сохранял верность центру и даже выступал гарантом целостности всей системы.

В конце 70-х (при Ярополке) — начале 80-х гг. X в. Русь, практически одновременно с Данией и Польшей, чуть позже Чехии (примерно на 30 лет) и на столько же раньше Венгрии, переходит к начальной фазе «раннего государства». Процессы государствообразования в них проходят почти синхростадиально и взаимно переплетаются, стимулируя друг друга и в сотрудничестве, и в борьбе. Налицо и прямая взаимопомощь: политическое убежище норвежских и шведских конунгов на Руси (и обратно, вплоть до Андрея Ярославича в 1263 г.), союзы, спасение польской ранней государственности от полной гибели после поражения при столкновении с «обществом» в 1035–1037 гг. и дальнейшей дезинтеграции. Швеция и Норвегия, отставая от Руси (поражение государства в «пробе сил» с обществом в Упсале из-за введения христианства и по вопросам единства — при Харальде Гардраде), поставляли ей кадры для ее процесса государствообразования. Во все критические моменты жизни русы, особенно новгородские, всегда могли получить «варяжскую» помощь (хотя и не бесплатную). Однако в отличие от скандинавов, до 60-х гг. X в. остававшихся зачастую в составе правящего слоя Руси, эти новые пришельцы предпочитали, «заработав» деньги, вернуться на родину, где изменившаяся социально-экономическая ситуация и общественное мнение уже позволяли деньгами воспользоваться не только для «престижа». Интересно, что «возросшее значение» сакрализации в виде принятия новой интегрирующей религии в этих странах происходит практически одновременно: 60–70-е гг. X в. — Дания и Польша, 80-е гг. X в. — Русь, около 1000 г. — Венгрия, Швеция, Норвегия. Везде это событие стадиально совпадает с переходом от «военной иерархии» (или сложносоставного государства) к «раннему государству». Лишь в Швеции и (не настолько) в Норвегии этот факт оказался несколько преждевременным — и то потому, что у государства не хватило чисто военных сил «внушить» обществу необходимость перехода к новой религии.

Там состояние «сложного вождества» продлилось еще 150–250 лет. Недаром «последний конунг-викинг» был именно в Норвегии и позволил вовлечь себя в авантюру в старом духе. В Дании же, наоборот, королям удалось включить викингов в выполнение нужных государству задач, их «заперли» в специальные лагеря и превратили в королевских дружинников, заменив ими, хотя и не сразу, народное морское ополчение — ледунг. Характерно появление «образа врага» и как следствие — широкомасштабной внешней экспансии, на Руси частично замененной обороной от кочевников. Кроме того, Русь, как и Венгрия, частично «перебесилась» в этом плане в эпоху вождеств. Венгерские короли, справившись с сильными племенными вождями — родовой аристократией (с помощью немецких раннефеодальных рыцарей), наверстали свое в конце XI — начале XII в. присоединением Хорватии и, позднее, Галиции. Русь, встретив преграды на Западе и Востоке (Волжская Болгария) и проверив последний раз «прочность» Византии на Юге, ограничилась натиском в Прибалтике и на Севере, половину сил тратя на оборону (в начале XII в. — контрнаступление на Степь: ее жители и были в основном воплощением «образа врага»). У поляков в качестве таковых были в основном чехи (особенно после похода Бржетислава II в 1039 г.), у чехов — поляки, у тех и других (хоть и в меньшей степени) — немцы, у датчан — саксы и в меньшей степени и позднее — славяне-вагры, какое-то время (особенно с 965 по 1016 г.) — англичане (впрочем, тоже потомки саксов).

Чехия также приняла христианство «раньше времени» — отсюда смерть Вацлава и Людмилы, борьба с еще «не тронутой» христианством своей родовой знатью. На Руси главный эпизод борьбы со знатью северян, радимичей, вятичей, волынян, еще ранее — древлян, новой военной знатью Полоцка был завершен до акта смены религии, когда знать не успела оправиться от поражения и воспрепятствовать этому. Наоборот, своевременное принятие христианства закрепило политическую победу «интернациональной» дружины над племенной (точней, «вождийской») знатью. То же — в Венгрии: недаром христианскому королю в борьбе с языческой знатью пришли на помощь немецкие рыцари.

В Польше христианство было принято только верхами с утилитарной целью — получить поддержку Чехии, а затем императора во внешней экспансии. Откровенно «иностранная» религия, как и слишком быстрый процесс «огосударствления» и даже зачаточной феодализации (за 30 лет!), чуть ли не переход от «раннего государства» к «зрелому», вызвали ответную предохранительную реакцию общества (крестьян и Мазовии) и едва не привели к возвратному процессу. Только солидарность христианской Руси и раннефеодальной Германии предотвратила его.

Пример Ободритского государства, как и Швеции и Норвегии, говорит о том, что, не создав предварительно «большой дружины», великий князь (даже «король») проигрывал конфликт с «родовыми дружинами» аристократов и иногда погибал при попытке ввести христианство, используя его как фактор интеграции. Там, где эти три момента хронологически почти совмещались, достигался наиболее быстрый и почти бескровный успех (Дания, Русь), где были асинхронны (Чехия X в.) или некоторые из них вообще отсутствовали (Польша, Ободриты, Швеция) — либо внутренние коллизии являлись более катастрофическими (Ободриты, Польша), либо процесс был очень длительным (Швеция).

Для Руси конца X — середины XI в. основой являлась корпоративно-дружинная форма ранней государственности с элементами (в регионально— или структурно-политическом плане) линий развития к городам-государствам (не только Новгород, Псков и Полоцк, но и такой институт, как вече, во многих городах, а также боярско-аристократические тенденции в Ростове, Галиче и др.). Эта основа дополнялась некоторыми элементами «политарной» (всеобщность государственной налоговой эксплуатации) и феодально-иерархической (система кормлений — «ярлств») форм государственности. Даже не зная заранее итоговых форм «зрелой» государственности Руси в разных ее частях, можно предположить линии развития от исходного раннегосударственного материала к аристократическим республикам смешанной между земледельческими, торговыми и общинными (полисными) городами-государствами формы; неклассической, но все же феодально-иерархической и чиновничье-бюрократической государственности.

В этом, кстати, кроется и одно из значений примененного нами в данном случае метода: по исходным формам прогнозировать тенденции развития (что существенно для политологии), и наоборот. Исходя из «итоговых» форм зрелой государственности, при недостатке источников, можно