Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко

Из-за стены собора вдруг выпорхнул озабоченный Синенький и, протягивая свою трубу в сторону, заторопился:

– Сказал Таранец сигналить сбор командиров в столовой.

– Давай!

Синенький зашуршал невидимыми крылышками и перепорхнул к дверям столовой. Остановившись в дверях, он несколько раз проиграл короткий, из трёх звуков, сигнал.

Брегель внимательно рассмотрела Синенького и обернулась ко мне:

– Почему этот мальчик всё время спрашивает вашего разрешения давать… эти самые… сигналы? Это ведь такой пустяк.

– У нас есть правило: если сигнал даётся вне расписания, меня должны поставить в известность. Я должен знать.

– Это всё, конечно, довольно… я всё-таки скажу… атрибутно! Но это же только внешность. Вы этого не думаете?

Я начинал злиться. С какой стати они пристали ко мне именно сегодня? И кроме того, чего они, собственно, хотят? Может быть, им жаль Куряжа?

– Ваши знамёна, барабаны, салюты – всё это ведь только внешне организует молодёжь.

Я хотел сказать: «Отстань!» – но сказал немного вежливее:

– Вы представляете себе молодёжь или, скажем, ребёнка в виде какой-то коробочки: есть внешность, упаковка, что ли, а есть внутренность – требуха. По вашему мнению, мы должны заниматься только требухой? Но ведь без упаковки вся эта драгоценная требуха рассыплется.

Брегель злым взглядом проводила пробежавшего к столовой Ветковского.

– Всё-таки у вас очень похоже на кадетский корпус…

– Знаете что, Варвара Викторовна, – по возможности приветливо сказал я, – давайте прекратим. Нам очень трудно говорить с вами без…

– Без чего?

– Без переводчика.

Массивная фигура Брегель тяжело оттолкнулась от решётки и двинулась на меня. Я за спиной сжал кулаки, но она откуда-то из-за воротника вытащила кустарно сделанную улыбку и не спеша надела её на лицо, как близорукие надевают очки.

– Переводчики найдутся, товарищ Макаренко.

– Подождём.

От ворот подошёл первый отряд, и его командир Гуд, быстро оглядев паперть, спросил громко:

– Так ты говоришь, через эту дверь не ходят, Устименко?

Один из куряжан, смуглый мальчик лет пятнадцати, протянул руку к дверям:

– Нет, нет… Говорю тебе верно. Никто не ходит. Они всегда заперты. Ходят на те двери и на те двери, а на эти не ходят, верно тебе говорю.

– У них там в середине шкафы стоят. Свечи и всякое… – сказал кто-то сзади.

Гуд взбежал на паперть, повертелся на ней, засмеялся:

– Так чего нам нужно? Ого! Тут шикарно будет. На чертей им такое шикарное крыльцо? И навес есть, если дождь… А только твёрдо будет. Чи не очень твёрдо?

Карпинский, старый горьковец и старый сапожник отряда Гуда, весело присмотрелся к каменным плитам паперти:

– Ничего не твёрдо: у нас шесть тюфяков и шесть одеял. А может, ещё что-нибудь найдём.

– Правильно, – сказал Гуд.

Он повернулся лицом к пруду и объявил:

– Чтобы все знали: это крыльцо занято первым отрядом. И никаких разговоров! Антон Семёнович, вы свидетель.

– Добре!

– Значит, приступайте… кто тут?.. Стой!

Гуд вытащил из кармана список:

– Слива и Хлебченко, какие вы будете, покажитесь.

Хлебченко – маленький, худенький, бледный. Чёрные прямые волосы растут у него почему-то не вверх, а вперёд, а нос в чёрных крапинках. Грязная рубаха у него до колен, а оторванная кромка рубахи спускается ещё ниже. Он улыбается неумело и оглядывается. Гуд критически его рассматривает и переводит глаза на Сливу. Слива такой же худой, бледный и оборванный, как и Хлебченко, но отличается от него высоким ростом. На тонкой-претонкой шее сидит у него торчком узкая голова, и поражают полные румяные губы. Слива улыбается страдальчески и посматривает на угол паперти.

– Чёрт его знает, – говорит Гуд, – чем вас тут кормят! Чего вы все такие худые… как собаки. Отряд откормить нужно, Антон Семёнович! Какой же это отряд? Разве может быть такой первый отряд? Не может! Пищи у нас хватит? Ну а как же! Лопать умеете?

В отряде смеются. Гуд ещё раз недоверчиво проводит взглядом по лицам Сливы и Хлебченко и говорит нежно:

– Слушайте, голубчики, Слива и Хлебченко. Сейчас это крыльцо нужно начисто вымыть. Понимаете, чем нужно мыть? Водой. А куда воду наливать? В ведро. Карпинский, быстро, на носках: получи у Митьки наше ведро и тряпку! И веник! Умеете мыть?

Слива и Хлебченко кивают. Гуд поворачивается к нам, стаскивает с головы тюбетейку и отводит руку далеко в сторону:

– Просим извинить, дорогие товарищи: территория занята первым отрядом, и ничего не поделаешь. На том основании, что здесь будет генеральная уборка, я вам покажу хорошее место, там есть и скамейки. А здесь – первый отряд.

Первый отряд с восхищением следит за этой галантерейной процедурой. Я благодарю Гуда за хорошее место и скамейки и отказываюсь.

Прибежал, гремя вёдрами, Карпинский. Гуд отдал последние распоряжения и махнул весело рукой:

– А теперь стричься, бриться!

Спускаясь с паперти, Брегель молчаливо-внимательно следит, как её собственные ноги ступают по ступеням. Мне страшно хочется, чтобы гости скорее уехали. У той самой паперти, где работает магазин Жевелия и где уже стоит очередь отрядных уполномоченных и группки их помощников и носильщиков накладывают на плечи синие стопки трусиков и белые стопки рубах, звенят вёдрами, зажимают под мышками коричневые коробки с мылом, стоит и «Фиат» окрисполкома. Сонный, скучный шофёр с тоской поглядывает на Брегель.

Мы идём к воротам и молчим. Я не знаю, куда нужно идти. Если бы я был один, я улёгся бы на травке возле соборной стены и продолжал бы рассматривать мир и его прекрасные детали. До конца нашей операции остаётся ещё больше часа, тогда меня снова захватят дела. Одним словом, я хорошо понимаю тоскливые взгляды шофёра.

Но из ворот выходит оживлённо-говорливая, смеющаяся группа, и на душе у меня снова радостно. Это восьмой отряд, потому что впереди его я вижу прекрасной лепки фигуру Федоренко, потому что здесь Корыто, Нечитайло, Олег Огнёв. Мои глаза с невольным недоумением упираются в совершенно новые фигуры, противоестественно несущие на себе непривычные для меня одежды горьковцев. Наконец я начинаю соображать: здесь все бывшие куряжане. Это и есть то самое преображение, на организацию которого мы истратили две недели. Свежие, вымытые лица, ещё не потерявшие складок бархатные тюбетейки на свежеостриженных головах мальчиков. И самое главное, самое приятное: только что изготовленные весёлые и доверчивые взгляды, только что зародившаяся грация чисто одетого, освободившегося от вшей человека.

Федоренко со свойственной ему величественно-замедленной манерой отступает в сторону и говорит, округлённо располагая солидные баритонные слова:

– Антон Семёнович, можете принять восьмой отряд Федоренко в полном, как полагается, порядке.

Рядом с ним Олег