Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко

наверное, это хорошо помнит. А теперь я уже студент первого курса Технологического института. Поэтому слушайте: вы приняли сейчас хорошее постановление, замечательное, честное слово, только трудное ж, прямо нужно говорить, ой, и трудное ж!

Он завертел головой от трудности. В зале рассмеялись любовно.

– Но всё равно. Раз приняли – кончено. Это нужно помнить. Может быть, кто подумает сейчас: принять можно, а там будет видно. Это не человек, нет, это хуже гада – это, понимаете, гадик. По нашему закону, если кто не выполняет постановлений общего собрания – одна дорога: в двери, за ворота!

Задоров крепко сжал побелевшие губы, поднял кулак над головой.

– Выгнать! – сказал резко, опуская кулак.

Толпа замерла, ожидая новых ужасов, но сквозь толпу уже пробирался Карабанов, тоже измазанный, только уже во что-то чёрное, и спросил в тишине удивления:

– Кого тут выгонять нужно? Я за́раз!

– Это вообще, – пропел безмятежно Лапоть.

– Я могу и вообще и как угодно. А только чего вы тут стоите и понадувалысь, як пип на ярмарку?

– Та мы ничего, – сказал кто-то.

– О так! Приехали, тай головы повесили? Га? А музыка где?

– А есть, есть музыка, как же! – в восторге закричал Боровой и рявкнул гармошкой.

– О! И музыка! Давай круг! А ну, девчата, годи там биля печи греться, кто гопака! Наталко, серденько! Смотри, хлопцы, какая у нас Наталка!

Хлопцы с весёлой готовностью уставились на лукаво-ясные очи Наташи Петренко, на её косы и на косой зубик в зарумянившейся её улыбке.

– Гопак, значит, заказуете, товарищ? – с изысканной улыбкой маэстро спросил Боровой и снова рявкнул гармошкой.

– А тебе чего хочется?

– Я могу и вальс, и падыпатынер, и дэспань, и всё могу.

– Падыпатынер, папаша, потом, а за́раз давай гопак.

Боровой снисходительно улыбнулся хореографической нетребовательности Карабанова, подумал, склонил голову, вдруг растянул свой инструмент и заиграл какой-то особенный, дробный и стрекочущий танец. Карабанов размахнулся руками и с места в карьер бросился в стремительную, безоглядную присядку. Наташины ресницы вдруг взмахнулись над вспыхнувшим лицом и опустились. Не глядя ни на кого, она неслышно отплыла от берега, чуть волнуя отглаженную в складках, парадно-скромную юбку. Семён ахнул об пол каблуком и пошёл вокруг Наташи с нахальной улыбкой, рассыпая по всему клубу отборный частый перебор и выбрасывая во все стороны десятки ловких, разговорчивых ног. Наташа подняла ресницы и глянула на Семёна тем особенным лучом, который употреблялся только в гопаке и который переводится на русский язык так: «Красивый ты, хлопче, и танцуешь хорошо, а только смотри, осторожнее».

Боровой прибавил перца в музыке, Семён прибавил огня, прибавила Наташа радости: уже и юбка у неё не чуть волнуется, а целыми хороводами складок и краёв летает вокруг Наташиных ножек. Куряжане шире раздвинули круг, спешно вытерли носы рукавами и загалдели о чём-то. Дробь и волны, и стремительность гопака пошли кругом по клубу, подымая к высокому потолку забористый ритм гармошки.

Тогда откуда-то из глубины толпы протянулись две руки, безжалостно раздвинули пацанью податливую икру, и Перец, избоченившись, стал над самым водоворотом танца, подёргивая ногой и подмигивая Наталке. Милая, нежная Наташа гордо повела на Перца чуть-чуть приоткрытым глазом, перед самым его носом шевельнула вышитым чистеньким плечиком и вдруг улыбнулась ему просто и дружески, как товарищ, умно и понятливо, как комсомолец, только что протянувший Перцу руку помощи.

Перец не выдержал этого взгляда. В бесконечном течении мгновения он тревожно оглянулся во все стороны, взорвал в себе какие-то башни и бастионы и, взлетев на воздух, хлопнул старой кепкой об пол и бросился в водоворот. Семён оскалил зубы, Наташа ещё быстрее, качаясь, поплыла мимо носов куряжан. Перец танцевал что-то своё, дурашливо ухмыляющееся, издевательски остроумное и немножко блатное.

Я глянул. Затаённые глаза Короткова серьёзно прищурились, еле заметные тени пробежали с белого лба на встревоженный рот. Он кашлянул, оглянулся, заметил мой внимательный взгляд и вдруг начал пробираться ко мне. Ещё отделённый от меня какой-то фигурой, он протянул мне руку и сказал хрипло:

– Антон Семёнович! Я с вами сегодня ещё не здоровался.

– Здравствуй, – улыбнулся я, разглядывая его глаза.

Он повернул лицо к танцу, заставил себя снова посмотреть на меня, вздёрнул голову и хотел сказать весело, но сказал по-прежнему хрипло:

– А здорово танцуют, сволочи!

9. Преображение

Преображение началось немедленно после общего собрания и продолжалось часа три – срок для всякого преображения рекордный.

Когда Жорка махнул рукой в знак того, что собрание закрывается, в клубе начался галдёж. Стоя на цыпочках, командиры орали во всю глотку, призывая членов своих отрядов. В клубе возникло два десятка течений, и несколько минут эти течения, сталкиваясь и пересекаясь, бурлили в старых стенах архиерейской церкви. По отдельным углам клуба, за печками, в нишах и на средине начались отрядные митинги, и каждый из них представлял грязно-серую толпу оборванцев, среди которых не спеша поворачивались белые плечи горьковцев.

Потом из дверей клуба повалили колонисты во двор и к спальням. Ещё через пять минут и в клубе, и во дворе стало тихо, и только отрядные меркурии пролетали со срочными поручениями, трепеща крылышками на ногах.

Я могу немного отдохнуть.

Я подошёл к группе женщин на церковной паперти и с этого возвышения наблюдал дальнейшие события. Мне хотелось молчать и не хотелось ни о чём думать. Екатерина Григорьевна и Лидочка, радостные и успокоенные, слабо и лениво отбивались от каких-то вопросов товарища Зои. Брегель стояла у пыльной решётки паперти и говорила Гуляевой:

– Я вижу, эта атрибутика создаёт впечатление стройности. Ну, так что же? Ведь это всё внешнее.

Гуляева оглянулась на меня:

– Антон Семёнович, вы отвечайте, я ничего не понимаю в этих вещах.

– Я в теории тоже разбираюсь слабо, – ответил я неохотно.

Замолчали. Я всё же мог организовать минимальную порцию отдыха и, оглянувшись, заметил тот прекрасный предмет, который издавна называется миром. Было около двух часов дня. По ту сторону пруда под солнцем нагревался соломенный лишайник села. На небе замерли белые спокойные тучки, остановившиеся над Куряжем, вероятно, по специальному расписанию, впредь до распоряжения: в какой-то облачный резерв.

Я знал, что сейчас делается в колонии. В спальнях ребята складывают кровати, вытряхивают солому из матрацев и подушек, связывают всё это в узлы. В узлах – одеяла, простыни, старые и новые ботинки, всё. В каретном сарае Алёшка Волков принимает всё это барахло, записывает и направляет в дезкамеру. Дезкамера приехала из города. Она устроена на колёсах. Дезкамера работает на току, и распоряжается там Денис Кудлатый. На