Миф Россия. Очерки романтической политологии - Геннадий Моисеевич Файбусович

Дм. Попов. За четверть века в России успело смениться несколько эпох. Через пять лет после выхода Вашей книги прекратил свое существование Советский Союз. «Потяните за ниточку – зашатаются колонны». Как Вы и предсказывали, никакого косметического обновления, никаких демократических послаблений и «общечеловеческих ценностей» эта система вынести не могла. А еще пять лет спустя маятник российской истории начал стремительное движение назад. Летом 1996-го, победив на сомнительных выборах, больной, спивающийся Борис Ельцин собрал две сотни своих «доверенных лиц», чтобы поставить перед ними новую задачу. Предстояло, по его словам, разработать российскую национальную идею, причем всего за один год. «У нас ее сейчас нет, – сказал президент. – И это плохо. И над этим надо работать. Подумайте над тем, какая национальная идеология – самая главная для России». Еще недавно министр печати уверял, что «русская идея – это как чирей, который вызревает, когда в народе не все в порядке», а в конституции 1993 года было черным по белому записано: «Никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной». Но пришло время смены вех, и растерянная Россия вновь искала спасения в своем национальном мифе.

Доверенные лица с поставленной задачей, впрочем, не справились, и на рубеже веков за дело взялись профессионалы: политтехнологи, готовившие приход к власти Владимира Путина. Новая «русская идея» вышла у них в духе обложки Вашей книги: гибрид серпа, молота и шапки Мономаха. В сущности, все знаменитые оксюмороны Владислава Суркова, претендующего на роль нового Суслова, – вроде «суверенной демократии» или «эффективного менеджера Сталина» – напоминают остроумные бахчиняновские коллажи. Важны, однако, не формулировки. Другой претендент на место главного идеолога постсоветской России – патриарх Кирилл – чурается сурковского «постмодернизма», однако убежденность в особом пути России демонстрирует еще радикальней. Патриарх считает недопустимой оценку жизни в России по «чужим цивилизационным и культурным меркам». Его Россия не имеет ничего общего с горбачевской Европой от Атлантики до Урала, а идеалом ему, как ни парадоксально это звучит, представляется мусульманская цивилизация. «Совершенно очевидно, что в мусульманской цивилизации роль религиозного фактора является решающей и религия наполняет жизнь людей пассионарной силой. Современный западноевропеец, ориентированный на успех, благополучие и комфорт, такой пассионарностью не обладает. А если нет этой пассионарности, то нет и способности совершить подвиг. Как вы можете заставить такого человека отдать жизнь за Родину?»

Слушая подобное, поглядываешь на календарь. Боярыня Морозова, XIX век с его культом самопожертвования в борьбе за национальное государство, западники и славянофилы в прокуренных Достоевских каморках, федоровская утопия, гумилевская «пассионарность»… – похоже, «миф Россия» во всех его бесчисленных модификациях и воплощениях имеет сегодня куда более высокую конъюнктуру, чем четверть века назад…

Бор. Хазанов. Ваш диагноз, если и не предвещает летальный исход, то во всяком случае не сулит больному выздоровления: случай хронически-рецидивирующего недуга. Я, как Вы знаете, не отношусь к нашему отечеству как к чужой для меня стране. Это даёт мне, я думаю, право и основание во многом разделять Ваш пессимизм. Но будем справедливы: хотя Вы и находите, что в книжке, выпущенной четверть столетия тому назад, содержатся кое-какие оправдавшие себя предвидения, намечается возврат на круги своя и т. п., – многое в России существенно изменилось. Достаточно сказать, что публикация наших с Вами размышлений была бы абсолютно невозможной в Советском Союзе, если бы это монструозное государство не провалилось в тартарары. А ведь, сознайтесь, ни Вы, ни я не ожидали такого быстрого конца.

О себе я, по крайней мере, могу сказать, что я всегда задавал себе вопрос, на чём всё это держится, – и всегда был уверен, что такая большая страна не может вот так, здорово живёшь, в одночасье пойти ко дну. Тем не менее это случилось с советским государством. Опять-таки спрашиваешь себя, каким образом система, давно изжившая себя, вполне и неисцелимо нежизнеспособная, смогла протянуть так долго.

Я думаю, что моё отношение к стране, где я вырос и прожил большую часть своей жизни, всегда было «антиномичным», всегда представляло собой смесь противоположных впечатлений, несовместимых чувств. Вы настаиваете на том (возможно, я несколько упрощаю), что советский режим или что-то подобное возрождается, отряхивая остатки могильной глины или золы. Однажды я описывал (по другому поводу) офорт Пауля Клее Greiser Phonix, «Престарелый Феникс». Существо, похожее на птицу, одна нога-лапа с длинными когтями, другая – без ступни, стоит посреди пустынного ландшафта. Этот жалкий монстр гол, остатки оперения торчат сзади, вместо крыльев какие-то водоросли. Голова с хохолком, с величественным клювом и большим круглым глазом горделиво закинута. Он держит копьё, на котором насажен череп.

Он восстал из пепла. Каков он ни есть, он оказался бессмертным. Аллегория режима?

Лишённый традиционной легитимации, как и его предшественник, новый режим старательно подыскивает «новую идеологию». Новых идеологий, однако, не существует. То, что подсказано сверху и находит сочувственный отклик внизу, – всё та же, с пятнами плесени, «русская идея».

Романтический национализм с мессианскими амбициями, идея, некогда навеянная иенскими романтиками, переписанная на русский лад, проделала в обеих странах более или менее сходную эволюцию, из мечтательно-голубой превратилась в агрессивно-багровую. Об этом, о том, как нежная Снегурочка состарилась и стала Бабой-Ягой, я размышлял в книжке, которую Вы нашли не вполне утратившей актуальность. И вот, смотрите-ка, эта Баба-Яга, размалёванная, как двадцатилетняя дива, предстала перед нами в виде новой идеологии. Можно ли отнестись к ней всерьёз?

Дм. Попов. Разумеется, нет. Но и в возрождение советского режима я тоже, конечно, не верю. Больше того, я убежден, что за прошедшие годы в России капитализм, о котором с таким романтическим азартом грезило поколение перестройки, одержал сокрушительную победу. Современной Россией правят деньги, а вовсе не идеи. И даже проповедники «пассионарной мусульманской цивилизации», с увесистыми швейцарскими часами на запястье, сами напоминают скорее «эффективных менеджеров», чем готовых «отдать жизнь за Родину» нищих патриотов из сектора Газа.

Вот только капитализм этот разительно отличается от грез романтиков восьмидесятых годов.

Мне запомнилось токшоу, которое я посмотрел в один из недавних приездов в Москву. Спорили об экономике. Юная блондинка пылко отстаивала «либеральные ценности», частную собственность, свободное предпринимательство. Я испытал пронзительное deja vu. Четверть века назад я сам слово в слово произносил то же самое. Да и типаж девушки-оратора был из той, казалось бы навсегда ушедшей эпохи, только в другом культурно-политическом контексте. Своей особой асексуальной красотой и немножко подозрительной взвинченностью белокурая защитница либеральных ценностей больше всего напоминала комсомольских функционерок моей юности. Перечитывая сейчас книгу «Миф Россия», я, между прочим, пережил сходное «дежавю». Поразил «портрет государственного человека», сидящего перед Вами по