Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона - Валентин Петрович Катаев

против друга, одни среди громадного, пугающе-пустынного пространства предвечернего осеннего парка: худой гимназист – и маленькая гимназистка, еще почти девочка.

…я вижу эти две фигурки, стоящие рядом, но не сливающиеся, где-то в страшном отдалении осенней аллеи, как бы не имеющей ни начала, ни конца…

Пахло подсыхающими, только что подстриженными шпалерами вечнозеленого мирта, туями и южной сосной. Розы в розариуме уже были укрыты соломенными чехлами, небо над нами мягко светилось – теплое, чистое, нежное, немного туманное, и такое грустное, что я готов был заплакать.

– Я получила вашу секретку, – сказала она без выражения.

Мы пошли рядом и долго молчали, так как я не находил слов для того, чтобы объяснить ей, зачем мне понадобилось назначать ей свидание. Она терпеливо ждала, а я, чувствуя… (дальше зачеркнуто восемнадцать строчек)… – и такая безвыходная грусть охватила мою душу, что… (вычеркнуто шесть строк)…

“Полюбить можно раз, только раз всей душой, и любовь эта будет чиста, как лазурное небо на юге весной, как росинка в изгибе листа”…

Я знал, что это любовь – на всю жизнь…

Затмение солнца

Я забрался на чердак нового четырехэтажного дома общества квартировладельцев по Пироговской улице, номер три, куда мы недавно переехали, а затем вылез через люк на крышу, лег там на розовую горячую черепицу и стал дожидаться начала солнечного затмения. Пространство вокруг меня было ограничено черепицей – однообразно повторяющийся рисунок плиток, в желобках которых уже чуть заметно серела летняя пыль, принесенная сюда с Французского бульвара, где, кроме извозчиков и экипажей, довольно часто пробегали автомобили, оставляя за собой облака синего бензинового чада, с громом и звоном мчался электрический трамвай…

Это было через некоторое время после начала Первой мировой войны и всеобщей мобилизации, когда в нашем городе всё успокоилось, и бабушка – мамина мама, – которая так весело проводила у нас лето, играя на пианино вальс Джульетты или марш Фауста, вдруг спешно уехала обратно к себе в Екатеринослав, опасаясь, как бы турецкий флот не стал обстреливать Одессу.

…в мире воцарилась знойная августовская тишина, такая глубокая и такая зловещая, такая “чреватая”…

Отсюда, с крыши, я ничего не видел: ни бульвара, ни моря, хотя знал, что оно где-то скрытно синеет за дачными садами.

Я знал, что дальше тянутся обрывы, белый маяк и поля поспевающей кукурузы с метелками сухих соцветий и с зелеными, наливающимися кочанчиками, а за ними – чужие страны, и где-то там идущая война, в существование которой мне как-то не верилось.

Вокруг себя я увидел только ограниченное пространство серо-розовой черепицы, ее склоны, обесцвеченное зноем небо и послеполуденное солнце, на которое больно было смотреть невооруженным глазом. Я смотрел на солнце сквозь густо закопченное стекло – и видел сквозь дымчатую серо-коричневую поверхность ярко-белый блестящий кружочек солнца.

…странно, что солнце казалось таким маленьким…

Кружочек солнца был такой четкий, точный, вечный, что не верилось в возможность его затмения, тем более предсказанного заранее, за сотни лет вперед.

Между тем я отлично понимал, что где-то в мировом пространстве уже несется черный конус холодной лунной тени, где-то он уже коснулся земного шара и приближается ко мне. Я знал, что внизу, во дворе, уже неподвижно стоят люди, приложив к глазам закопченные стеклышки.

Весь город был наполнен людьми с черными стеклышками у глаз, как бы слепыми.

Но я был один, ограниченный пространством черепичной крыши со столбами розовых кирпичных труб.

…в природе наступила тишина, обычно предшествующая солнечному затмению…

Всё же я не верил в то, что наступит затмение. Белый, как бы магниевый кружок солнца был по-прежнему безукоризненно геометричен, четок и недосягаем.

Я не отрывал глаз от закопченного стекла, повернутого к солнцу своей бархатисто-черной, с коричневыми подпалинами поверхностью. Это был старый неудавшийся фотографический негатив, закопченный на свечке. На нем еще можно было заметить какие-то неудавшиеся фигуры людей, очертания деревьев, скал, плоскодонок…

Среди этого странного дымчатого мира отчужденно белел резкий кружок солнца.

И вдруг я заметил на его краю сначала какую-то ровность, нарушившую геометрическую законченность небесного тела, потом щербинку, постепенно превратившуюся в пробоину, черную, овальную, как бы сделанную компостерными щипцами, потом ослепительно-белый диск солнца превратился в полумесяц, и я почувствовал на своих волосах дуновение звездного холода.

…тень Луны промчалась по полям прошлых и будущих сражений. По Добрудже, по Молдавии, по виноградникам Скулян, где некогда жил мой прадедушка капитан Елисей Бачей, где родился мой дед – мамин папа – генерал Иван Елисеевич Бачей, по отрогам Карпат, где я лежал с ногой, простреленной навылет… И где маршевая рота с красным бархатным знаменем… шла…

1969–1972 гг.

Переделкино

Примечания

1

Николай Катаев окончил кроме того Московскую духовную академию, преподавал в Одесской семинарии, но священнического сана не принял, оставшись светским человеком.

2

Такими военными со временем станут Валентин (он дослужится до подпоручика Русской армии) и Евгений – его последнее звание старший батальонный комиссар (подполковник) Красной Армии. “Я <…> офицер русской армии, внук генерала – участника покорения Кавказа и правнук героя Отечественной войны 1812 года капитана Нейшлотского полка Елисея Бачея”, – писал Катаев в своей книге “Кладбище в Скулянах”.

3

Чупринин С.И. Вот моя жизнь. Фейсбучный роман. Москва: Рипол классик, 2016. С. 21–22.