Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

когда она рассказывает подробности их возвращения на родину из-за границы, находится такое ее рассуждение, связанное с вопросом о разнице в гонорарах, на тему о художественной форме произведений Ф. М. — Правда, весь пафос рассуждений Анны Григорьевны связывается с именем Тургенева, как счастливца, имеющего возможность работать спокойно, а не наспех, как Ф. М. Мнение Анны Григорьевны, так внимательно всегда относившейся к Ф. М., имеет известное значение. Она занесла на страницы своих воспоминаний следующее:

«В литературе и в обществе часто сравнивают произведения Федора Михайловича с произведениями Тургенева и упрекают его, Достоевского, за то, что в романах его все так нестройно и запутано, так нагромождено, как будто несколько романов соединено вместе[44], тогда как каждое произведение Тургенева так обточено, так ювелирски отделано. И редко кому приходит в голову припомнить и взвесить те обстоятельства, в которых жил и работал тот и другой писатель. Тургенев (зачеркнуто: богатый) барин, всю жизнь обеспеченный, нигде не служивший и имевший полную возможность обдумывать и отделывать свои произведения. Где-то было напечатано (сверху: когда-то в печати сообщали), что он по пяти раз сам (зачеркнуто: переделывал и) переписывал свои романы, вставляя и сокращая их, и, во избежание потери рукописи, хранил их в трех банках. Федор Михайлович был человек, страдавший двумя тяжкими болезнями (эпилепсией и эмфиземой дыхательных путей), обремененный большою семьей, кругом в долгах и вечно занятый тяжелыми мыслями о завтрашнем дне, о насущном хлебе. Была ли возможность при таких обстоятельствах отделывать свои произведения. Сколько раз случалось, что две (зачеркнуто: три) главы романа были уже напечатаны (зачеркнуто: в журнале), третья набиралась в типографии, четвертая — шла по почте в Русский Вестник, а остальные были еще не написаны, а только задуманы. И как часто Федор Михайлович, прочтя напечатанную главу своего романа, вдруг ясно видел свою ошибку и приходил в отчаяние, сознавая, что испортил задуманную вещь. „Если б можно было вернуть, — говаривал он, — если б можно было исправить. Теперь я вижу, — говорил он, — в чем затруднение, вижу, почему мне не удается роман. Я, может быть, этою ошибкою вконец убил мою идею“. И это была истинная скорбь, скорбь художника, увидевшего ясно, в чем он ошибался, и не имеющего возможности поправить дела. Да, к сожалению, никогда не представлялось ему такой возможности: нужны были деньги для житья, для уплаты долгов, а потому приходилось, несмотря на болезнь, иногда на другой день после припадка, работать, торопиться, еле просматривать рукопись, только бы она была послана к сроку и можно было бы получить за нее поскорее деньги. И никогда-то в его жизни (кроме „Бедных Людей“) не пришлось Федору Михайловичу написать произведение не наспех, не торопясь, обдумав все детали романа и обстоятельно обсудив его план, словом, „создать“ произведение. Такого великого счастия судьба не послала Федору Михайловичу, а это всегда было его задушевной, хотя, увы, недостижимой мечтой». (Вписано между строк: А какое высокое нравственное удовлетворение испытал бы в таком случае мой дорогой.)

Да, вечная бедность Федора Михайловича, всегдашний недостаток средств был истинным несчастием нашей жизни. Она была бедой и в экономическом отношении: в то время когда всегда обеспеченный Тургенев знал, что его произведение будут наперерыв оспаривать журналы и он получит по 500 р.[45] за лист, в то же время необеспеченный Федор Михайлович должен был сам предлагать свой труд журналам, а так как предлагающий всегда теряет, то он получал значительно меньше. Так, он получил за романы «Преступление и Наказание» (зачеркнуто: по 150 р.), «Идиот» и «Бесы» по 150 р. за лист, за р. «Подросток» по 250 р., и только за последний свой роман «Братья Карамазовы» получил по 300 рублей. А сколько было мучений для Федора Михайловича в мысли, что «Русский Вестник» (в котором обычно печатались его романы) может не взять романа по каким-либо соображениям, напр., запасшись романом другого писателя (зачеркнуто: или не желая затрачивать). И вот тогда Федор Михайлович терзался мыслью, что же предпринять и как пережить время, пока роман не будет напечатан и не получатся деньги. Да, долгие безотрадные годы пришлось переживать необеспеченному Федору Михайловичу, и нужно поистине удивляться тому, как мог при таких гнетущих обстоятельствах писать свои «нестройные» романы.

С болью в сердце припоминаю я, как часто приходилось моему дорогому мужу отказывать себе в удовлетворении самых насущных потребностей, в самых скромных удовольствиях. Много раз, занятый срочной работой, Федор Михайлович, и слыша о каком-нибудь выдающемся спектакле или концерте, говорил мне: «Знаешь, Аня, вот кончу работу и съездим посмотреть эту пьесу». Я соглашалась, но когда наступал отдых и Федор Михайлович мог поехать, я предлагала ему ехать одному, а для себя придумывала отговорки: то мне нездоровится, то детей боюсь оставить одних. Федор Михайлович отказывался ехать один и с грустью, а иногда с досадой говорил: «Всегда-то тебе нельзя, вечно ты отказываешься. А мне так бы хотелось отдохнуть, освежиться, побывать вместе в театре, вместе посмеяться, набраться новых впечатлений» (цитируем по рукописи). В недавно изданной Г. П. Гроссманом редакции «Воспоминаний А. Г. Достоевской» это место (см. стр. 150–151, Госиздат, 1925 г.) написано автором сдержаннее и в более общих выражениях — говорится вообще, о многих писателях, тогда как здесь всюду Тургенев поставлен как противоположность Ф. М. во всем. Эта редакция ярче и откровенней.

‹‹179››. Переписка и личные встречи Достоевского с Некрасовым возобновились после значительного перерыва весной 1874 г. по почину Некрасова (см. подр. стр. 255–256).

Письма Некрасова к Достоевскому за 1874 г. в связи с печатанием «Подростка» в «Отечественных Записках» в значительной части сохранились и напечатаны вместе с ответными письмами Ф. М. в издании Центрархива: «Из архива Достоевского. — Письма русских писателей», под редакцией Н. К. Пиксанова. М. Госиздат, 1923 г., стр. 48–50.

‹‹180››. В подлиннике написано именно «Михаилу и Николаевичу». По нашим наблюдениям, Ф. М. всегда очень внимательно относился к чужим именам, и в публикуемой переписке нет ни одного случая, когда бы Ф. М. кого-либо назвал полуименем. Поэтому можно считать, что здесь простая описка, и надо читать «Михаилу Николаевичу», т. е. Сниткину, двоюродному брату Анны Григорьевны. Но если здесь два лица, то Михаил — это Михаил Михайлович младший, племянник Ф. М. (см. о нем примеч. 132), и Михаил Николаевич Сниткин.

К письму 4 февраля 1875 г.

‹‹181››. Неизвестным оказался последний сын Достоевских — Алексей, родившийся в Старой Руссе 12 августа 1875 г. и неожиданно умерший в Петербурге 16 мая 1878 г. О его неожиданной смерти, потрясшей Ф. М., и похоронах рассказывает Любовь Федоровна Достоевская в своих воспоминаниях в особой XV главе «Маленький Алексей». (Подробн. см. «Достоевский в изображении его дочери», стр.