Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Я радовалась единственному — никому не дано заглянуть мне в душу. Была, конечно, мысль, чтоб уйти из жизни, но так, чтоб никого не винили. Я же когда-то, давно еще, сразу после войны, наглядевшись на усталых, изможденных людей от нужды и болезней, которые и себе, и родным в тягость, тогда еще решила для себя: мне надобно дожить до шестидесяти — я здоровая женщина, у меня будут дети, я их смогу поднять, а потом… постараюсь не быть им в тягость. И прав был поэт, утверждающий, что мысль материальна, и мне не пришлось долго этого ждать… пока — предупреждения.

* * *

Чувство радости от встречи с детьми перемешалось со страданием — самочувствие мое все ухудшалось. Я все-таки посидела еще за столом — пришел Андрей, Тамара Четникова, да Надя Петухова — наши давние и близкие знакомые. Они сидят, а у меня уж голова плохо держится. Надя — врач. И когда я, извинившись и сославшись на усталость, сказала, что хотела бы немножко полежать, она так посмотрела на меня, строго, укоризненно, затем подсела ко мне, подавила в одном месте, в другом — и сказала, что, мол, если не пригласите врача из соседнего подъезда, чтоб проконсультировать, сама вызову «скорую» и отвезу вас в больницу. Пришла и Татьяна Валентиновна — врач — соседка, тщательно меня осмотрела и велела вызвать машину. Со мной поехал и Андрей, и она, пока принимали, пока заполняли… то да се, а клеенка на топчане холодная, а форточка открыта, а температура 39. Татьяна Валентиновна дозвонилась до главного хирурга — хорошо, что он оказался дома: было воскресенье. Быстро приехал, вошел в приемную, поздоровался — мы были не близко, но уже знакомы, спросил про анализы и сказал, что придется оперироваться, чтоб готовили большую операционную… Я тут же подумала, что раз дело такое, надо все запомнить — когда еще окажусь в операционной?!

Меня распяли на узком и длинном столе, как на кресте, чтоб были вытянуты руки по сторонам, сестрички придерживают за руки, и одна говорит: «Спокойно… спокойно… сейчас вы будете засыпать…» А в углублении операционной звякают инструменты. А у меня мысль: «Точат ножи булатные, хотят меня зарезати…» Повернула голову, увидела много-много белых шапочек, прямо строй… И на этом мои всякие ощущения кончились…

Слышу, кто-то легонько хлопает меня по плечу, открыла глаза и вижу: сидит, опершись на поручни — барьерчики моей кровати, Владимир Александрович Раздрогин, оперировавший меня, и говорит, мол, вы не в пожарники собираетесь? Я вроде удивленно пожала плечами, а оказалось, только открыла веки, а он: «Так ведь десять вечера, прошло уж почти двое суток…» И тогда я нашла в себе немного сил, чтоб сказать:

— Значит, перевалили…

Очнулась на другой, может, на третий день, уже не в реанимации, а в маленькой послеоперационной палате, и ко мне то и дело то сестра — температуру меряет, то хирург посмотрит, похмурится, прикроет и уйдет…

А к концу недели сказал, что «барин» мой лопнул, началась гангрена… гангренозный перитонит… нелишка ли для такой маленькой да не больно молодой?.. Ох-хо-хо… Пролежала я тогда долго, и меня только успели выписать, как поступил Андрей — с острым аппендицитом… Его тоже оперирует Владимир Александрович, но уж под местным наркозом, и они с Андреем переговариваются:

— Ты что, по стопам отца идти собираешься?

— Нет, по стопам мамы, — невесело отозвался он. — Ее только что выписали, и вот я подоспел…

Получила письмо от Гали Краснобровкиной — двоюродной сестры Виктора Петровича. Написала, что получила от Иринки телеграмму, что маме операцию сделали, которая оказалась очень тяжелой, перенесла… Виктор Петрович был очень изумлен, несколько раз переспросил, какая еще операция? Мне только этого еще не хватало… И здесь найдут… А потом вдумался, о чем идет речь, и стал спрашивать, как да что, может, помочь чем надо, лекарствами какими или с кем-то переговорить в Вологде, чтоб помогли… Я, пишет Галя, сказала ему обо всем, что было и что могло быть, если б чуть промедлить, но теперь слава Богу. Теперь только бы поскорее выздоравливала. От Виктора Петровича приходили письма далеко не любезные, и я не стану о них говорить…

В начале лета к отцу в Красноярск съездила Иринка с Витенькой, сколько была, не помню, наверное, весь отпуск, а когда вернулась, первое, что сказала: «Мама! Тебе обязательно надо ехать к папе. Обязательно…» Надо так надо, значит… надо. А я же после операции и помощников нет. Иринка на работе, Андрей тоже. Наготовила на обувной тумбе свертки с разными подарочками — на разные случаи. Зайдет почтальонка:

— Милая моя, хорошая, не сделаешь ли мне одно дело, не окажешь ли услугу: мне нужны коробки картонные. Вот деньги, вот шнур, чтоб их перевязать — они ж в расплющенном виде. Магазин близко, продавцы уж поосвободились. Попроси из милости…

И она в тот же вечер после работы трижды сходила в магазин и купила коробок. Их, правда, на все книги и посуду не хватит, ну, на сколько хватит, а там опять видно будет. Подружки две мои закадычные купили по десятку мотков бельевого шнура в магазине. Я потихоньку сложу книги на под сколько смогу, а потом усядусь тоже на пол и укладываю их по форматам, чтоб плотнее, наполненные растолкаю по сторонам, шнур приготовлен, но мне не упаковать, значит, опять жду оказию. Кончились коробки, снова ту девушку прошу купить, а она, за подарочек, охотно мне опять натаскает. Пришел как-то Андрей, видит такое дело и говорит, мол, сама понимаешь — я тоже работник пока липовый после больницы-то, но могу тебе накупить водки — этой палочки-выручалочки. Сказал и сделал. Спасибо ему. А когда коробок с книгами набралось уж много, позвонила в домоуправление и попросила Сашу зайти — знакомый сантехник: он дело сделает, я ему бутылку — у нас уж давно с ним дело ладится, так и с батареями было… Пришел Саша, посмотрел, свистнул, затылок почесал, глянул на обувную тумбу, скинул рубаху — и за дело: все коробки шнуром перевязал и уложил вдоль стены, одну на одну.

Три комнаты освободились, и я опять за Сашей; он снял в них с полу новый линолеум, повыдергивал гвозди, где торчали и пообещал даже краски раздобыть. А линолеум этот Ирине в квартиру, остальной к ней на