Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

городе или в Быковке, и ты всегда, постоянно в курсе новостей, событий… И для меня это очень много значит, потому что читать удается мало, и быт заедает, и я, стараясь „держаться на плаву“, то есть постоянно желая возвышаться до твоего ко мне отношения, наполняю себя тем, что узнаю из разговоров, что-то от тебя, что-то извлекаю из поездок… Иначе ведь ты мне никогда не станешь читать, что у тебя написалось, и тем более прислушиваться к моему мнению, доверять… Я уж не говорю, что там для меня кончится многое, почти все, что дарило радость, высветляло душу… и театр, и деревня… все. „Я там под небом чужим, я как гость нежеланный…“».

— Ну, хорошо, — сказал Витя, — вот доживем до лета, поеду в Красноярск, поселюсь у Апони в мастерской, поживу, начну писать роман, посмотрю, что получится. Как будет работаться. Хотя в душе уверен заранее: трудно будет потому, что не будет тебя рядом, не будешь ты стучать на машинке или греметь кастрюлями, не будет вокруг того, к чему я так привык за эти двадцать с лишним лет, с чем сжился…

Разговор был откровенным. Я боялась остановиться, прерваться, боялась снова замкнуться на своем терпении и все слабеющих надеждах… И Витя вдруг горячо заговорил о своих ко мне чувствах, что много уж раз терял меня и не хочет этого больше. Даже говорил, что я, может быть, и не меньше талантлива в чем-то, но не ищу возможности проявить себя, а верой и правдой служу его делу, что он это знает и ценит и что, не будь меня, он очень скоро утратил бы присутствие духа и все, чем силен, жив, горд. Что он знает себе цену как писателю — он ходит не в первых, но и не в последних, а в третьих или четвертых рядах. Но может ничего этого не быть, если мы не будем вместе…

Вспомнил, как однажды, в День Победы, мы были дома одни, зашел Слава Расцветаев — артист из драмтеатра. Накрыли небольшой стол, выпили понемногу, и в разговоре он, Витя, коснулся, да что коснулся, думал с горькой тоской, когда уходил на войну, добровольцем — не потому он тогда отказался от брони и уехал на фронт, чтоб подвиги совершать, а что его некому проводить и некому будет оплакивать, если его убьют… Но он остался жив, и впереди еще много жизни, наверно, много, если уж такое пережил… А если бы убили, мое место в жизни, мою семейную ячейку занял бы кто-то другой, были бы дети, но не от меня, не мои дети… Да как же такое возможно?!

Много-много мы в ту ночь переговорили. Витя вспоминал, как всякий раз уезжает из дому и как я его провожаю. Вот и в этот раз, когда улетал в Киев, стал садиться в самолет, оглянулся, а ты, говорит, стоишь одна и плачешь. И у меня все время было тягостно на душе: «Зачем я поехал? Куда? Тут остается человек, любимый и одинокий. Я должен быть с нею. На что мне эта литература и все на свете. Но ведь надо…» И вот так всегда: все надо, надо. И я стараюсь одолеть себя… Или тогда, на вокзале, уже в вагон сел, уже поезд тронулся, посмотрю в окно, а ты стоишь в сторонке, одна… Выпрыгнул бы и никуда бы не поехал…

Или уедешь в город из деревни, и я хожу весь день, то по огороду, то по избе, что-то пишу, что-то делаю, а получается все не так, не то… И вот иду встречать тебя на берег, особенно под осень, когда пароходик уже в огоньках, приближается медленно, а видно его далеко. Всматриваюсь: ты стоишь всегда первая к выходу, с большущим рюкзаком, такая маленькая и такая родная! И я уж знаю: ты торопилась побыстрее управиться в городе с делами и вернуться. Стою, смотрю на тебя, а в душе такое делается! Схватил бы тебя, зацеловал, затискал, такую маленькую, такую безмерно дорогую… Сойдешь на берег. Я заберу у тебя рюкзак, идем, разговариваем, а чтоб дать волю чувствам своим, ласке — нет! Я ж сибиряк!..

* * *

Когда Роберт докрасил гостиную — без нее я могла уже обойтись: то у Ирины переночую, то у Четниковых, на одну ночку съездила еще раз к тете Тасе — и начала оформлять выездные, выписные документы, сниматься с учетов, хотя, если по правде и зная, какие огромные штаты работающих в горкомах, обкомах и прочих заведениях, без одной бумажки от которых я не могла получить нужную справку, без которой не дадут другую… Самое легкое дело было с выпиской. Не мне. Я-то, сидя в пустом углу пустой огромной квартиры, наревелась-навылась, как только могла, — отвела душу. А все дело было в том, что наш разъезд с Виктором Петровичем никто, особенно из начальства, всерьез не принимал, все выискивали первопричину сохранения квартиры. Андрей перешел жить к Татьяне — там квартира не то что огромная, но на троих вроде бы подходящая… Все в городе, особенно начальство, знали о том, что отец жены Андрея — человек немолодой и нездоровый, и ему вроде бы даже рискованно оставаться жить одному в этой квартире. И я уж не стала брать греха на душу, усовестилась, чтоб убеждать, что молодые — сын с женой — станут жить в этой квартире. Тогда, когда я все же об этом заикнулась, мне прямым текстом ответили, мол, лучше бы не придумывали причины, а объяснили бы своим молодым, что в вашей квартире, если они и решатся оставить отца-старика одного, — к ним в ближайшее время подселят людей, может, семью, может, и не одну… Тогда спохватятся. Это вам с Виктором Петровичем как писателям полагалось по двадцать метров дополнительной площади, у них этих льгот и прав нет… А вы — и дочери квартиру, и сыну…

Я выписала Андрея, осталась без вины виноватая, потому что прошло немного времени, и тесть заявил Андрею, чтоб он освободил жилплощадь. И побыстрее. Дочь может оставаться, а зять чтоб освободил жилплощадь… Боже мой, даже представить невозможно, чтоб родной отец повелел освободить квартиру зятю, то есть мужу родной дочери, у которых уже появилось такое очаровательное существо — сыночек. Женя, родной внук деду… Как я только потом ни казнила себя, куда ни ходила, кого ни просила о помощи — так сложились обстоятельства, но, как теперь говорят, паровоз ушел…

Когда я была на приеме у замечательного