Наследник дона мафии - Тала Тоцка

Пока влюбленные воркуют на улице, наливаю в металлическую миску суп и отставляю в сторону. Пусть немного остынет. А я пока напишу список продуктов, которые надо… что?

Купить? Украсть? Раздобыть?

Не знаю, передо мной никто не отчитывался. Но мое дело написать, а где они их возьмут, меня не касается.

С неприязнью кошусь на раскрытую дверь — Феликс с Евой захотели покурить, и я выгнала их из кухни.

Терпеть не могу, когда сигаретным дымом пропитываются одежда и волосы. Приходится потом голову мыть и сушиться на солнце.

На удивление у нас есть душ. И вообще с пресной водой нет проблем, потому что Феликс установил возле дома опреснительную установку.

Наверное у него в доме и ванна есть. Еще немного, и он свою Еву в дом заберет.

Что ж, жаль, что я влюбилась в такого нетребовательного мужчину…

Стоп, влюбилась? Да ничего подобного! Это меня просто клонит в сон, я не высыпаюсь. Я уже говорила — пыль, жара, гул ветра. С утра крики рыбаков и собачий лай…

— Лана, Лана! — доносится сквозь вату в ушах. — Что с тобой?

Вату? Какую вату?

Открываю глаза. Я сижу на полу, обняв корзину с бананами, и сплю. Возле меня на коленях стоит Феликс и трясет меня за плечи. В его глазах читается неподдельная тревога.

Из-за широкого рельефного плеча выглядывает Ева. Она нисколько не перепугана, скорее, недовольна, что пришлось отвлечься.

Может, они как раз целовались, а тут я? Захрапела, например.

Я вообще-то не храплю, но вполне могла начать. На нервной почве…

— Я же говорила тебе, что она спит! — фыркает Ева.

— Мало что ты говорила, — как-то не очень приветливо для влюбленного отвечает Феликс.

Ну да ладно. Мне то что. Я уже приняла решение выбросить его из головы.

Но все равно приятно…

— Хватит меня трясти, — пробую отодрать от своих плеч его руки. Получается с трудом.

— Лана, посмотри на меня, — Феликс тут же обхватывает ладонями мое лицо, — тебе плохо? Говори!

Хоть я и понимаю, что он больше беспокоится о деньгах, которые Ланин отец за меня заплатит, но где-то в глубине души живет робкая надежда, что его немного заботит моя персона…

— Она не спит почти, — вмешивается Ева, и мне снова кажется, что мои уши набиты ватой. — Сил никаких нет, крутится всю ночь. Сама не спит, и мне не дает.

Пока Феликс слушает Еву, я обнимаю свою корзину и пристраиваю голову на бананах. Так, чтобы было удобнее. Но все мои попытки пресекает Феликс.

Снова хватает за плечи и встряхивает.

— Да хватит же меня трясти, — бормочу протестующе, — я тебе не шейкер.

— Почему ты не говоришь, что не высыпаешься?

— А если скажу, ты вернешь меня на лайнер?

Феликс замолкает, и я укладываюсь на бананы.

— Тогда оставь меня в покое… — бубню под нос и внезапно отрываюсь от земли и начинаю парить.

Разве такое возможно?

Я так не умею. Значит, меня подняли на руки?

Вряд ли это сделала Ева. Если бы у нее и хватило сил, она точно не держала бы меня так бережно. Скорее, за ноги бы отволокла.

В ноздри заползает опасный аромат, который блокирует все мыслительные процессы. Голова, качнувшись, прислоняется к мощной грудной клетке, а нос утыкается в теплую кожу, пахнущую морем, парфюмом и немного табаком.

— Иди за мной, — командует Феликс Еве и несет меня по направлению к своему дому.

Мне так хорошо в его руках, что я заставляю себя не думать о Еве. Я думаю о Феликсе.

Он сейчас так странно дышит — неровно, прерывисто. Неужели запыхался? Так он и не бежит. Идет достаточно медленно.

— Куда ты… — прокашливаюсь и спрашиваю шепотом, — куда ты меня несешь?

— В дом, — отвечает Феликс ровно. Немного хрипло.

— Зачем?

— В нем прохладнее и еще хорошая звукоизоляция. Ты выспишься, отдохнешь и больше не будешь спать на бананах как обезьянка.

Не вижу его лица, но по голосу слышу, что он улыбается.

— Сам ты… обезьян… — бормочу и удобнее устраиваюсь на широкой твердой груди.

Как он перекладывает меня на кровать уже не слышу, потому что крепко сплю.

* * *

Сквозь плотную завесу сна прорываются голоса, и поначалу мне кажется, что я сплю. Еще некоторое время балансирую между сном и реальностью. Но голоса звучат все настойчивее, и наконец я открываю глаза.

Над головой незнакомый потолок, слишком белый для местных строений. И кровать подо мной незнакомая. Настоящая добротная кровать с настоящей чистой постелью.

Зато голоса знакомые.

Они доносятся снизу, там кабинет Феликса. А я, выходит, наверху, в его спальне?

Точно! Он же принес меня сюда на руках после того, как я уснула на корзине с бананами.

Сколько я проспала, не знаю, но сейчас определенно вечер. Потому и окна открыты, что уже нежарко, даже ветерок дует с океана.

Прислушиваюсь. Голоса звучат приглушенно, но ведь можно встать и подойти к окну, чтобы лучше слышать…

— Ты серьезно считаешь, что это сработает? — тон Феликса холодный, резкий. Он у него почти всегда такой. Разве что когда с Евой говорит, то смягчается. — Ты пришел, потыкал меня носом, и я побегу к папочке, задрав хвост?

— Ты ведешь себя как капризный мальчишка, — голос Аверина острый как бритва. Не просто режет, иссекает в труху. — Не надоело изображать бунтаря? Или ты действительно планируешь оставаться в этой дыре, играя в пиратские кораблики?

— Это как раз не игра, — Феликс отвечает с ледяным спокойствием, — я так живу, и меня все устраивает. Здесь я сам себе хозяин. А там… Там мне именно придется играть. И как ты успел убедиться, актер из меня хуевый.

— Хуевый не то слово, — соглашается Аверин.

В своем репертуаре. Три слова, а уже бесит.

— Винченцо нанял меня, чтобы я обеспечил твое возвращение.

— Поздравляю, ты провалил задание. Можешь катиться обратно к своему нанимателю, я останусь здесь.

— Твой отец говорил, что ты упрямый, но ты…

— Он. Мне. Не. Отец, — Феликс чеканит слова, и даже я чувствую горечь, которой пропитано каждое из них.

— Он так не считает.

— А мне похуй, что он считает. Я полжизни был для него сыном горничной, которую он трахал. Теперь вдруг синьор Винченцо решил, что я ему нужен? После того, как умер мой брат?

— Да, и ты не должен лезть в эти разборки, — отвечает Аверин безжалостно. — Твоя мать никогда не жила как живут простые горничные, вы ни в чем не нуждались. Так что не пизди, твой отец всегда о тебе заботился.

— Он мне