Вторая мировая война. Политэкономия истории - Василий Васильевич Галин

«Ллойд Джордж, к этому времени, уже включил в свою предвыборную программу пункт о необходимости «имперских преференций», для «защиты ключевых отраслей национальной промышленности». Нам нужен будет барьер, чтобы не допускать германские товары, – требовал представитель Бельгии Гиманс, – Германия легко может наводнить наши рынки»305. Австралийский премьер У. Хьюз призывал: «обрубить щупальца германскому торговому осьминогу»306.

Версальский договор, как раз и выполнял функцию барьера, закрывавшего Германии, не допущенной в Лигу Наций, рынки сбыта основных конкурентов. Дополнительно, договор предусматривал, что «в отношении импортных и экспортных тарифов, регулирования и запретов, Германия должна на пять лет предоставить наиболее благоприятные условия для союзников и ассоциированных членов»307.

Но это было только началом. По условиям Версальского договора, германский торговый флот, репатриированный и ограниченный союзниками, не мог быть восстановлен в течение многих лет, как следствие Германия могла осуществлять свою морскую торговлю только посредством торговых судов союзников, т. е. с их согласия и на их условиях308. Другой пункт договора требовал, чтобы германская нация предоставила все свои права и интересы в России, Китае, Турции, Австрии, Венгрии и Болгарии в распоряжение победителей. Влияние Германии в этих странах уничтожалась, а капитал конфисковывался. Следующий пункт требовал от Германии отказа от всех прав и привилегий, которые она могла приобрести в Китае, Сиаме, Либерии, Марокко, Египте. Другой пункт провозглашал, отказ Германии от участия в любых финансовых и экономических организациях международного характера309.

Одновременно условия Версальского договора подрывали внутренние основы экономической мощи Германии, на которые указывал Кейнс: «германская империя была в большей степени построена углем и железом, чем «железом и кровью»»310. Именно на металлургической промышленности строилась вся база германской химической, стальной, электротехнической индустрии.

С возвращением Франции Эльзаса-Лотарингии, Германия теряла 75 % всех запасов железной руды311. Если Франция заберет у Германии и уголь, предупреждал экс-премьер Италии Нитти, то «немецкое производство будет обречено. Лишить Германию Верхней Силезии означало бы убить производство после того, как оно было дезорганизовано в самых корнях своего развития»312. По Версальскому договору Германия теряла Рур, Саар, Верхнюю Силезию, дававших треть всего довоенного германского производства угля. Кроме этого в течение 3–5 лет после заключения договора Германия должна была поставлять еще почти 25 % довоенной добычи угля в виде репараций и компенсаций Франции, Италии, Бельгии и Люксембургу313.

У победителей, доминировала «одна преобладающая цель: уменьшить конкуренцию Германии», но это восклицал итальянский экс-премьер Нитти, «практически равносильно тому, чтобы сделать невозможным выплату ею военного возмещения»314. Действительно, откуда в таком случае Германия могла взять валютные активы для выплаты репараций и собственного выживания?

«Русский вопрос, – отвечал на этот вопрос, Дж. Кейнс, – жизненно важен»315. Россия должна была стать «новым каналом» для отвода немецких товаров. Этого, по мнению Кейнса, требовала и объективная необходимость: только германская промышленность, организаторский и деловой талант могут поднять экономику России из руин и в итоге обеспечить Европу зерном и сырьем, «в наших интересах ускорить день, когда германские агенты и организаторы… придут в Россию движимые только экономическими мотивами»316.

Но главное указывал Кейнс, заключалось в том, что: «мировой рынок един. Если мы не позволим Германии обмениваться продуктами с Россией и таким образом прокормить себя, она неизбежно будет конкурировать с нами за продукты Нового Света. Чем больше мы будем преуспевать в разрыве экономических отношений между Германией и Россией, тем больше мы будем снижать уровень наших собственных экономических стандартов и увеличивать серьезность наших собственных внутренних проблем»317.

Однако доля России в германском экспорте, даже на пике 1913 года, достигала всего 10,8 %318. Мало того, существовала угроза того, что экономическое сближение двух стран перерастет в политическое. Эти опасения, казалось, получат реальное подтверждение в 1922 г., когда в Лондоне и Париже, по словам немецкого публициста С. Хаффнера, царил не страх – ужас: Рапалльский договор «нарушал европейское равновесие, поскольку Германия и Советская Россия по совокупной мощи превосходили западные державы»319.

Тем не менее, союзники не смогли найти каких-либо других альтернатив. «Если поток товаров из Германии пойдет по старым каналам, предназначавшимся для совершенно других отношений, – предупреждал Д. Штамп (сотрудник созданного в марте 1923 г. «Комитета по экономическому восстановлению», под председательством американского банкира Ф. Дж. Кента), – он переполнит и разрушит их. Поэтому для отвода немецких товаров должны быть созданы новые каналы»320. Этих каналов найти не удалось и в 1924 г. немецкий экспорт рухнул.

Стремительный рост германского экспорта начнется только после 1925–1926 гг.: в январе 1925 г. истечет 5-ти летний срок торговых преференций для победителей, а в 1926 г. Германия будет принята в члены Лиги Наций321.

На руинах империй

В день заключения мира мы так перекроим карту Европы, что опасность войны будет устранена.

В. Маклаков, посол России во Франции, октябрь 1917 г.322

Наконец, отмечал Черчилль «множество препятствий и пошлостей убрано с дороги, и мы можем подойти к центральным проблемам, к расовым и территориальным вопросам, к вопросу о европейском равновесии и создании мирового правительства. От того или иного разрешения этих вопросов зависит будущее, и нет на Земле ни одной хижины… обитатели которой не могли бы в один прекрасный день испытать на себе все последствия данного разрешения их, и притом в очень неприятной для них форме»323.

В Европе слова Черчилля относились к тому пункту вильсоновской программы, который провозглашал право наций на самоопределение. В соответствии с этим принципом границы новых государств «должны определяться сообразно нуждам всех заинтересованных народов», что «успокоит малые нации, которые сейчас находятся в состоянии крайнего возбуждения»324. Основой мира, настаивал Вильсон, «должно быть право каждой отдельной нации самой решать свою судьбу без вмешательства сильного внешнего врага»325.

Однако перспективы практической реализации этого принципа с самого начала вызывали сомнения даже среди ближайших сотрудников Вильсона. «Когда президент говорит о самоопределении, что, собственно, он имеет в виду? – вопрошал госсекретарь Р. Лансинг, – Имеет ли он в виду расу, определенную территорию, сложившееся сообщество? Это смешение всего… Это породит надежды, которые никогда не смогут реализоваться». «Эта фраза начинена динамитом. Она возбуждает надежды, которые никогда не будут реализованы. Я боюсь, что эта фраза будет стоить многих тысяч жизней»326.

Между тем, перед раздираемыми противоречиями вершителями судеб европейских народов лежали осколки трех Великих империй, Российской, Австро-Венгерской и Германской, и с ними необходимо было, что-то делать.

Франция взяла свою добычу сразу – вернув себе, в соответствии с восьмым пунктом Вильсона, утраченные земли: «Несправедливость,