Скорачи - Владарг Дельсат

я помню из фильмов. Двигается она на серьезной скорости, безо всякого сопровождения, что, опять же, не может быть, но вот наказание за подобное следует немедленно: наехавшую на еж машину уводит в сторону, и она звучно бумкается о дерево. Не размышляя, бегу к автомобилю, готовясь открыть огонь.

В машине обнаруживается полудохлый шофер, сразу же становящийся дохлым, и какой-то толстяк в обмороке. Форма на толстяке эсэсовская, поэтому нужно хотя бы поговорить. Ребята все понимают сами, так что фриц, получив по жирным щекам, обнаруживает себя среди партизан, что радости ему не добавляет, судя по запаху.

— Быстро бежим, — предлагаю я, потому что кино кином, но идиоты на войне долго не живут. — После такого нас будут ловить очень активно.

— Это точно, — кивает дядька Михайло. — Побежали.

— Шнель, сволочь! — пинаю я фрица, которого почему-то хочется зажарить на медленном огне.

Вот как вижу, так и хочется, странно даже, раньше у меня таких эмоций не было. Вообще в бою эмоций не было, нас так учат — все чувства остаются на базе, а тут…

— Найн-найн! — немного по-киношному повторяет толстожоп, но послушно бежит.

Опять это все фильм о войне напоминает, но разбираться будем позже, сейчас надо бежать. Что за птица нам досталась — потом узнаем, должны ж быть знатоки немецкого у партизан. У меня с немецким грустновато, все-таки мы не с Бундесвером воевать собирались, так что подождем до базы. А пока бежим, тем более смеркается уже, а у меня там Варя. Проснется, меня не найдет — испугается еще…

Глава восьмая

Варя

Мне снится странный сон. Будто бы сижу я в русской избе, что заметно по характерной печи, за столом, на котором самовар стоит, сладости разложены, баранки с бубликами, опять же. Причем в своем теперешнем теле сижу, как я заметить успеваю. Напротив меня бабушка устроилась с блюдцем чая, который она очень вкусно пьет, поглядывая на меня.

— Задержалась ты, Варвара, в приключении своем, — вздыхает эта старушка. — Все никак Марья до тебя не дойдет.

— Кто такая Марья? — интересуюсь я в ответ.

— Сопроводит она вас обоих в школу, — непонятно объясняет она. — Но любовь у вас истинная, а Марья заигралась, потому защитить вас надобно.

— Мы в партизанском отряде, — произношу я. — Несмотря на то, что все происходящее кино напоминает, все-таки трудно ей будет просто прийти.

— Да, вы на земле, куда враг ступил, — кивает бабушка. — Потому на Русь вам надо, но и защититься стоит.

Не скажу, что я что-то понимаю в этой речи, ну, кроме того, что, пока мы на территории противника, за нами не придут. Впрочем, бабушка эта странная говорит о том, что на Русь мы рано или поздно попадем, потому что мир, в котором мы оказались, предназначен для того, чтобы мы могли привыкнуть к новой жизни. Вот тут мне очень много чего хочется сказать: и о рве, и о петле на шее, и вообще о том, что сложно привыкать там, где тебя убить пытаются. Старушка же смотрит на меня, а я сдерживаюсь, чтобы не высказаться.

— Ладно, что вы говорили о защите? — интересуюсь я.

— На «ты» меня зови, — отвечает она мне. — На «вы» только ворогов зовут, поняла?

— Поняла, — киваю я, что-то такое припоминая. Только в книжке русская нечисть, кажется, была. — И все же?

— Обручиться тебе надобно, — сообщает мне старушка.

И вот сразу же, без перехода, начинает мне рассказывать, что это значит. Насколько я понимаю, обручение — это фиксация статуса для непонятно чего. Но в нашем случае это еще означает, что разлучать нас даже не рискнут, потому что не позволит что-то там. Что именно не позволит, я не понимаю, как и смысл подобного ритуала, но вот идея разлучаться с Сережей не нравится настолько, что я, пожалуй, попробую его уговорить на это. Вот проснусь и сразу попробую.

Будто бы прочитав мои мысли, старушка кивает, а в следующее мгновение я открываю глаза. Во всем теле ощущается легкость и никакого следа от недавнего приступа. Медленно сев, не ощущаю никаких последствий, хотя должна была бы и ощутить, но кроме легкой слабости — ничего. Это очень странно, но сейчас меня волнует другой вопрос — где Сережа. Мне без него очень некомфортно, просто жутко на душе. Появляется страх, но я его давлю, старательно беря себя в руки.

— Не спеши, — слышу я женский голос, рефлекторно кивнув.

Спешить действительно не надо, двигаться стоит медленно, все-таки приступ у меня был для возраста не самый приятный. Я медленно встаю, чтобы двинуться к выходу, застегивая ворот гимнастерки. Медсестра молчит, хотя наши бы уже… ух! Но, видимо, ей все равно или я просто ничего не понимаю. Ладно, кино интересное, но все же, где Сережа?

Стоит мне выйти из палатки, и я вижу Сережу. Он в этот момент пинает какого-то толстого эсэсовца, но затем видит меня и несется со всех ног. С ходу обняв, Сережа приподнимает меня в воздух, ставя затем обратно. Я вижу — он мне рад, и я ему очень рада, обнимая его в ответ и прижимаясь к пропотевшей гимнастерке. На душе становится вдруг очень спокойно, как будто все плохое закончилось.

— Как ты, маленькая? — ласково спрашивает меня самый близкий на свете человек.

— Теперь лучше всех, — признаюсь я, зажмуриваясь от накатившего ощущения безграничного счастья. — Пойдем поедим, — предлагаю я.

— Конечно, — кивает Сережа. — А у нас тут кино странное — какого-то жирного фрица взяли. Ну просто низкопробный фильм про войну. Осталось только важные документы захватить и советов генштабу надавать.

— Ты так не шути, — прошу я его. — А то внезапно былью станет, убить-то нас здесь, несмотря ни на что, все-таки могут.

— Могут, — соглашается он со мной, пока мы идем к раздаче еды.

Я все думаю о своем сне, пока мы едим кашу с мясом, полученную от поварихи. На самом деле, правда этот сон или нет — не так важно, потому что описанный ритуал не требует ничего специального, и мы вполне можем его провести, хоть бы и в шутку. Вот только