Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

class="p1">Из кухни послышались быстрые шаги. Зиновьева появилась первой, за ней Вероника. Ордынская уже стояла рядом с блестящими глазами и ещё влажной дорожкой слезы на щеке, которую никто не заметил под респиратором.

Они собрались вокруг Коровина. Четыре человека, четыре фонаря, четыре луча, скрестившихся на крошечной стеклянной колбочке в руке старого фельдшера.

— А вот, кажется, и отгадка нашей тайны… — тихо произнёс Коровин.

Глава 6

Диван в ординаторской Петушинской ЦРБ просел подо мной медленно и безнадёжно, с тупым кожзамовым вздохом. Пружины ткнулись в поясницу, и тело, получив наконец разрешение не стоять, отозвалось такой волной усталости, что на секунду потемнело в глазах.

Я сидел, откинув голову на стену, и смотрел в потолок. На нем расплывалось жёлтое пятно от протечки — старое, засохшее, с кольцами известковых отложений, похожее на мишень. В мишень эту я целился взглядом и пытался заставить мозг работать, но мозг отказывался. Мозг хотел одного: выключиться.

Руки лежали на коленях ладонями вверх, и пальцы мелко подрагивали: остаточная вибрация после часовой хирургии на отравленных тканях. Кончики указательного и среднего на правой руке онемели — перенапряжение мелкой моторики, слишком много узлов, слишком тонкая нить и мягкая стенка кишки. Запястья ныли тупо и монотонно, и в каждом суставе от фаланг до локтя пульсировала та особенная усталость, какую знают только хирурги: усталость рук, сделавших больше, чем положено за одну смену.

Мы вытащили Витька. Анастомоз держал, давление поднималось, монитор в реанимации пищал ровно и скучно, и местный анестезиолог доложил по телефону, что пациент стабилен, сатурация девяносто три, почки начали работать.

Тактическая победа. Один бой выигран.

Но стратегически мы всё ещё оставались слепыми. Яд не идентифицирован, катализатор не обнаружен, механизм активации неясен, и в реанимации лежали ещё трое пациентов, каждый из которых мог в любую секунду выдать следующий каскадный криз. А Вероника с группой была в кафе, откуда до сих пор не позвонила, и от одной этой мысли внутри грудной клетки ворочалось что-то тяжёлое и колючее.

Тарасов сидел на стуле у стола, вытянув ноги и скрестив их в лодыжках. Хирургический костюм его был тёмным от пота в подмышках и на спине. Час у стола в нагретой операционной под бестеневой лампой оставляет следы. На лице его играло выражение мрачного удовлетворения. Такое появляется у хирургов после тяжёлого, но успешного стола: устал, вымотан, но живой пациент стоил каждой капли пота.

— Шов на третьем узле, — говорил Тарасов, обращаясь к Семёну и одновременно ко мне. — Когда ткань поползла и стенка начала расходиться. Я уже думал всё, перитонит на столе, готовим дренаж и молимся. А он перехватил иглу, ушёл на полсантиметра глубже, захватил серозу и мышечный слой одним вколом и затянул так, что я глазам не поверил. Ювелирная работа, Илья Григорьевич. Я бы на отравленной кишке так не прошёл. Честно.

— Ты бы прошёл, — ответил я, — просто медленнее.

— Медленнее значит. Двадцать минут бы не хватило, — возразил Тарасов с прямолинейностью, свойственной ему в моменты, когда кожура сарказма слезала и обнажался настоящий Глеб Тарасов. Честный, прямой и неспособный к лести. — Это всё, что нам дал анестезиолог. Так что ювелирная работа, и точка.

Семён сидел на краю стола, обхватив себя руками. Бледный не от страха, а скорее от запаха. Некроз кишечника — один из самых тяжёлых запахов в хирургии, тяжелее гангрены, тяжелее абсцесса, и молодой организм, ещё не привыкший к ассортименту человеческого разложения, реагировал честно и физиологично: бледностью, подташниванием и стеклянным взглядом.

— Семён, — позвал я. — Ты в порядке?

Он вздрогнул, выпрямился и попытался придать лицу рабочее выражение. Вышло неубедительно, но старание заслуживало уважения.

— Да, Илья Григорьевич. Всё нормально. Просто…

— Привыкнешь, — сказал Тарасов с мрачным весельем. — К третьей некрэктомии перестанешь замечать. К пятой начнёшь различать оттенки. К десятой сможешь по запаху определить, сколько часов прошло с момента ишемии. Это, считай, суперспособность.

Семён посмотрел на него с выражением человека, не вполне уверенного, шутят с ним или нет. Тарасов ухмыльнулся криво, одним углом рта. Эта ухмылка была лучшим доказательством того, что команда работает: после тяжёлого стола люди, способные шутить, это люди, которым можно доверять.

Я закрыл глаза и попытался упорядочить мысли. Витёк стабилен — плюс. Данил стабилен. Мать невесты и женщина под наблюдением, без ухудшения — плюс. Четвёртый водитель транспортируется в ЦРБ — нейтрально. Группа в кафе без связи — минус. Диагноз отсутствует — это жирный минус.

Минусы перевешивали. Ощутимо.

Дверь ординаторской открылась.

Я поднял голову рывком, машинально, как поднимают голову хирурги на каждый звук в послеоперационном периоде: друг или враг? Новая беда или передышка?

На пороге стояла Вероника.

За ней были Зиновьева, Коровин и Ордынская. Перчатки сняты, но на пальцах ещё виднелся тальк. Глаза у всех четверых были одинаково усталыми, сосредоточенными и мрачными.

Вероника посмотрела на меня быстрым, цепкий, фельдшерским взглядом, проверяющим состояние пациента за долю секунды. Жив, в сознании, работоспособен. Она коротко кивнула, и по этому кивку я понял, что с ней всё в порядке, она цела, она вернулась.

Что-то внутри грудной клетки разжалось. Тяжёлое и колючее отпустило, сложилось, легло на дно и затихло.

Зиновьева прошла к столу и положила на него термоконтейнер, небольшой, серый, с маркировкой «биоматериал». Лицо её было непроницаемым, но глаза горели. И в этом горении я прочитал то, что Александра Зиновьева никогда не выразила бы словами: они нашли что-то, и это что-то изменило всё.

— Мы не нашли яд, Илья Григорьевич, — сказала она, и голос её звучал ровно и сухо, с той особенной интонацией, которую я научился распознавать за время работы. Зиновьева формулировала вывод, а не делала паузу. — Мы нашли нечто хуже.

Коровин молча обошёл стол, сел на стул, расстегнул нагрудный карман куртки и достал оттуда предмет, упакованный в двойной полиэтиленовый пакет. Положил на стол, аккуратно раскрыл и пододвинул ко мне.

Колбочка.

Маленькая, стеклянная, размером с указательный палец. Пузатая, с узким горлышком, заткнутым пробкой из тёмного, воскоподобного материала. Внутри пересыпалась серебристо-серая пыль. Тусклая, мелкодисперсная, с лёгким металлическим отблеском, едва заметным при повороте.

Я взял колбочку в руки. Повернул к свету. Пыль внутри шевельнулась, пересыпалась с тихим, почти неслышным шорохом и осела на стенке, оставив на стекле тончайший серебристый налёт.

На плече шевельнулся Фырк.

Бурундук проснулся, от запаха, от ощущения, от чего-то, недоступного человеческим рецепторам.Невидимые усы его затопорщились и я почувствовал