Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева

напоследок я указала на рулон мягкого шелка цвета топленого молока, который скромно лежал в стороне. Помощник поначалу даже не предложил его нам, очевидно, приняв нас за дам весьма умеренных аппетитов.

Мэри смотрела на шелк молча, едва дыша.

— Это же… это на выход платье, миледи, — наконец пробормотала она, опасливо коснувшись ткани самым кончиком пальца, будто боялась оставить след.

— Именно так, — подтвердила я, кивнув лавочнику, чтобы тот отмерял нужную длину.

Шелк оказался недешев — двенадцать шиллингов за ярд, шерсть ушла по два. Мэри при объявлении суммы заметно вздрогнула и принялась что-то судорожно пересчитывать в уме, глядя на то, как я выкладываю монеты на прилавок. Для нее это были не просто фунты и шиллинги, а целое состояние, воплощенное в гладкой, струящейся ткани.

— Упакуйте это как следует, — распорядилась я. — Нам предстоит долгий путь.

Помощник лавочника, чей тон моментально стал предельно почтительным, принялся ловко сворачивать отрезы в плотную бумагу, перевязывая их бечевкой.

У шляпочницы на Оксфорд-стрит мы задержались дольше, чем я рассчитывала. Мадам Пети — невысокая, стремительная, с булавками в кармане передника и острым взглядом опытного военачальника — немедленно взяла инициативу в свои руки. Поскольку мы искали вещь для женщины в летах, мадам Пети заставила Мэри примерять чепец за чепцом, оценивая, как та или иная отделка будет смотреться на лице более зрелом.

В итоге остановились на статной соломенной шляпке с высокой тульей и широкими полями. К ней мадам Пети подобрала ленты: простую белую и три ярда голубого шелка — для повседневных выходов, и пару ярдов вишневого — для церковной службы или больших праздников.

Мэри смотрела на коробку, которую бережно упаковывала помощница мадам Пети, будто в ней лежала корона королевы Шарлотты. А, выйдя на улицу, обернулась ко мне, и я на мгновение испугалась — сейчас расплачется, но она лишь шумно выдохнула.

— Миледи… это всё слишком щедро.

— Возможно, — ответила я, поправляя накидку. — Однако твоя мать заслуживает достойного подарка. Идем, осталась последняя мелочь.

Парфюмерная лавка Пиера на Стрэнде была узкой и полутемной, заставленной флаконами так плотно, что пройти между прилавками можно было, только повернувшись боком. Воздух здесь был настолько густым от ароматов, что с непривычки слегка закружилась голова. Хозяин — маленький, юркий, с пышными бакенбардами и манерами оперного тенора — принялся выставлять перед нами образцы, рассыпаясь в комплиментах на ломаном английском.

Я выбрала для матери Мэри небольшой флакон лавандовой воды, пахнущей просто и свежо, без той приторной сладости, которая так ценится в душных гостиных Мейфэра. Покупка обошлась в три шиллинга шесть пенсов, вполне прилично для небольшого знака внимания.

Завершив покупки и чувствуя странное облегчение от этой короткой суеты, мы вернулись к карете. Я забралась в уже душное нутро экипажа; Мэри устроилась напротив, бережно прижимая к груди свёртки, словно в её руках было нечто хрупкое и бесценное. Она молчала, и хотя изо всех сил старалась сохранять подобающую случаю невозмутимость, её глаза подозрительно блестели.

Наконец, Норт тронул лошадей, и карета, тяжело качнувшись, двинулась в путь. Мы пересекли Вестминстерский мост, под которым Темза отливала свинцом, и Лондон за окном начал стремительно терять свой лоск. Изысканный блеск Бонд-стрит остался позади, уступив место рабочим окраинам Саутуорка. У будки сборщика пошлины карета замедлила ход; Норт, не слезая с козел, перебросил монетку смотрителю в поношенном красном жилете, и тяжелая цепь со скрежетом опустилась, открывая нам путь на Дуврский тракт. Городской гул постепенно затихал за спиной, сменяясь мерным перестуком копыт.

Дорога вилась через Дептфорд и Блэкхит. Поначалу за окном тянулись бесконечные, серые от пыли предместья, где кирпичные стены конюшен и верфей перемежались огородами, но вскоре застройка стала редеть, пейзаж переменился, по обе стороны тракта встали вековые дубы и вязы, а небо над головой сделалось ощутимо шире и светлее. Мэри, всё ещё не выпуская свёртки из рук, жадно смотрела в окно на проплывающие мимо луга. Её радостное нетерпение было почти осязаемым: она то и дело поправляла выбившийся локон, приглаживала платье и покусывала губы, явно представляя, как обнимет мать.

Я же, напротив, с каждой милей чувствовала себя странно. По мере того как карета углублялась в Кент, во мне просыпались отголоски чужого детства, яркие, как вспышки света. Катрин видела эти холмы совсем другими. В её памяти они не были просто «пейзажем за окном» — это были места, где она пряталась от гувернантки в высокой траве, где собирала дикую малину, пачкая пальцы и подол светлого платья, и где впервые, замирая от восторга, слушала чтение стихов в тени старого вяза. Всего три года назад она уезжала отсюда, считая Морган-холл тесной клеткой, не подозревая, что семейная жизнь в Роксбери-холле окажется куда страшнее. Теперь я возвращалась в её прошлое, и это раздвоение отзывалось в груди тупой, тягучей болью…

Путь по тракту занял больше четырех часов. Карету ощутимо трясло на выбоинах, но ход оставался ровным, и я незаметно для себя задремала. Сон был чутким, поверхностным: сквозь полудрёму я слышала цокот подков, поскрипывание кожаных ремней и тихий, осторожный шорох упаковочной бумаги.

Когда Норт свернул с тракта на узкий просёлок, карету снова подбросило. Дорога здесь была разбита колеями от весенних дождей и плотно обсажена старыми вязами. Мэри, успевшая прикорнуть у меня на плече, вздрогнула и открыла глаза, мгновенно выпрямляясь и вглядываясь в просветы между деревьями.

Катрин знала этот поворот. В её памяти он навсегда остался связан с чувством, когда до дома остаётся всего миля: именно здесь она когда-то приказывала кучеру прибавить ходу, возвращаясь с прогулок.

Ворота Морган-холла были распахнуты настежь, тяжелые створки с теми же коваными петлями, что надсадно скрипели на ветру еще в пору детства Катрин. Карета въехала на подъездную аллею, и старые вязы по обе стороны сомкнулись над нами живым сводом. Солнечные блики искрами рассыпались по гравию, то вспыхивая, то угасая в густой пахучей тени, пока экипаж пробирался к дому.

Дом открылся сразу и целиком, без лишнего жеманства парадных фасадов. Два этажа из обветренного красного кирпича, белые рамы и крыльцо о шести ступенях. Чугунные перила с левой стороны вновь тронула рыжина — вечная ржавчина, которую счищали каждую осень и которая неизменно возвращалась к весне. Плотный плющ укрыл торцевую стену до самой кровли и уже перехлестнул через водосточную трубу. На подоконнике второго этажа теснились горшки с геранью, ярко-алой и пышной, вовсю наслаждавшейся июньским теплом. Морган-холл выглядел именно так, как выглядят дома, в которых живут