Рыцари Эволюции - Константин Каин

тактика, — но впервые промолчал не потому, что было всё равно, а потому, что слов, которыми отвечают на такое, он пока не знал, и от того, что не знал, внутри засело глухое, незнакомое раздражение.

Краем глаза, сам того не желая, он скользнул по сектору Стремительности — и не нашёл там той, кого, как оказалось, искал. Лиссы Наоке во дворе не было. Поговаривали, клан запер её дома за вчерашнюю выходку, и Сэт ощутил неуютный, нелепый укол. И оттого, что её наказали из-за него, и оттого, вот это было совсем уж глупо, что её сейчас здесь нет.

* * *

Обедали фрики у себя, в маленькой шумной столовой F7, и здесь, по крайней мере, на Сэта никто не таращился, здесь к нему уже привыкли, а к привычному в этом корпусе теряли интерес быстро.

Токей таскал с общего блюда добавку и пересказывал слухи, перевирая их в обратную, лестную для Сэта сторону, пока на скамью напротив, не спросясь, не опустилась та самая девчонка с Пути Разума — бесклановая, бледная, с цепким взглядом, который Сэт уже ловил на себе и вчера, и позавчера.

— Хиросэ Судзу, — представилась она так, будто сообщала результат измерения, а не имя. Ложку она держала в одной руке, в другой — планшет, и на планшете, Сэт успел заметить, тянулись какие-то графики. — Я тебя считала. Тебе по всем раскладам полагалось лечь на седьмой секунде. Заёмная глубина Пути Помощи такого уровня не держит против скоростника класса Наоке дольше пятнадцати секунд. Ты простоял две минуты сорок. Это статистически невозможно.

— Значит, ты ошиблась в расчётах, — пожал плечами Сэт.

— Я не ошибаюсь в расчётах. — Сказано было без всякого высокомерия, просто как факт природы. — Значит, в уравнении есть переменная, которой я не вижу, а я не люблю переменных, которых не вижу. — Она наконец подняла на него глаза. — Что это было за свечение на твоём кулаке? Огонь? На Пути Боли огня не бывает, это азы. Объясни.

— Не знаю, — честно сказал Сэт.

— Плохой ответ.

— Зато правдивый.

— Правдивый и бесполезный, — уточнила Судзу, что-то быстро дописывая. — Но любопытный. У меня собрано четыре случая огня на Пути Боли за всю доступную историю. Четыре, Миккон, за двести с лишним лет. Три кончились для носителя скверно, а о четвёртом не известно толком ничего, кроме того, что после него написали книгу. — Она впервые глянула на него с чем-то вроде узкого, исследовательского азарта. — А теперь, выходит, пять.

Судзу пару секунд глядела на него в упор, словно сверяя слова с какой-то внутренней шкалой, потом коротко кивнула, будто занесла «не знает» в отдельную графу, и вернулась к планшету. Странно, но её допрос Сэта не раздражал, в нём не было ни презрения клановых, ни жадного любопытства толпы — был холодный, честный интерес, и этот интерес, как ни дико, оказался единственным за весь день, под которым Сэт не чувствовал желания провалиться сквозь пол.

К скамье бочком пристроился Лук — тот самый нервный послушник Боли, всё ещё разминавший ноющее после занятия предплечье. Сел на самый краешек, готовый сорваться при первом недобром слове, но недоброго слова не последовало, и он понемногу осмелел, разговорился, принялся вполголоса выпытывать у Токея, как устроен Дар, а Судзу, не поднимая глаз, сухо поправляла обоих, едва они завирались в матчасти. Сэт почти не говорил — он слушал. И снова ловил себя на том, что за этим щербатым столом, среди невписавшихся, ему впервые за восемнадцать лет не нужно стеречь ни спину, ни тарелку.

— Не обращай внимания, — шепнул Токей, когда Судзу углубилась в свои графики. — Она такая со всеми, считает людей за уравнения, а уравнения любит больше людей. Зато не врёт никогда, даже из вежливости, а в нашем гадюшнике это, знаешь, ценнее золота.

Сэт и не обращал. Он сидел в тёплом гомоне чужой, но почему-то уже не вовсе чужой столовой, между болтливым Токеем и молчаливой Судзу, и ловил себя на непривычном ощущении, для которого у него не было слова. В детдоме он ел всегда один, спиной к стене, оберегая свою пайку, а здесь никто не покушался ни на пайку, ни на его молчание, и от этого молчать рядом с этими двоими выходило легче, чем где бы то ни было прежде.

* * *

Хорошее быстро кончилось, как и положено хорошему.

На выходе из столовой дорогу им заступил Кант Съенто-Пачин, не один, при двух дружках из силовиков, и по тому, как лениво он развалился в дверном проёме, Сэт понял, что это не случайность, его ждали.

— Слыхал, ты теперь у нас знаменитость, — протянул Кант, разглядывая Сэта так, будто прикидывал, в каком месте удобнее надавить. — Брат двоюродный Лиссы Наоке, говорят, на тебя зол, говорят из-за тебя девчонке от клана влетело так, что неделю со двора не выпускают. Хорошо устроился, приютский. Сам цел, а вокруг тебя у людей жизни ломаются.

Сэт молчал. За спиной он почувствовал, как напрягся Токей, как Судзу, не поднимая глаз от планшета, чуть сместилась, перекрывая угол отхода, — мелочь, расчёт, но Сэт отметил и это.

— Джеймс просил передать, — Кант наклонился ближе, и голос его упал до почти дружелюбного, — что он тобой заинтересовался. А когда Джеймс кем-то интересуется, это, поверь, последнее, чего стоит желать. Беги, пока бежится, пятый кю. Тут таким, как ты, долго не живётся.

— А ты, я смотрю, у Джеймса на побегушках, — негромко обронил Токей. — Раньше хоть сам грозился, а теперь записки разносишь.

Кант побагровел, дёрнулся было, но связываться при свидетелях из чужого корпуса не стал — лишь смерил Токея долгим, не сулящим добра взглядом.

Он не ударил — не было повода при свидетелях, да и не за тем приходил, просто сказал что хотел и ушёл, забрав своих. А Сэт остался стоять с холодком под рёбрами и с ясным, неуютным пониманием. Вчерашний бой не сделал его сильнее, он сделал его заметным, а заметность для того, у кого нет ни клана, ни запаса прочности, — не щит, а мишень.

— Не нравится мне это, — тихо сказал Токей, глядя Канту вслед, и впервые за всё знакомство в его голосе не было ни капли лёгкости. — Джеймс не грозится попусту.

— Тогда, — медленно проговорила Судзу, наконец оторвавшись от планшета и переводя взгляд с Токея на Сэта, — тебе нужно не прятаться, это уравнение уже не решается. Тебе нужно стать стоящим слишком дорого, чтобы тебя трогать, а для этого нужны две вещи, которых у тебя нет — это сила и голова.