Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

думать положено мне, а не тебе. Ежели меня не станет, при тебе останется всё, чему я тебя выучил, и двор, где тебя знают, и Штосс со счётом, и книга, где твоё имя стоять будет со второго издания, я уже отписал. Ты не при мне состоишь, Алексей. Ты при деле состоишь. А дело я строил так, чтобы оно стояло, когда любого из нас не станет. Понял разницу?

Никитин глядел на меня долго. Потом шмыгнул носом, совершенно по-мальчишески, и уткнулся обратно в ящик.

— Понял, — сказал он глухо. — Со второго издания, стало быть… — Он посопел над ящиком и вдруг поднял голову. — А отца моего звали Степан Ильич. Ежели где в бумагах поминать станете, так и пишите. Пусть хоть в бумагах выслужит.

— Запишу, Алексей. С него твоя выучка началась, с него и запись начнём.

— Ну, тогда укладываем дальше. Чего расселись, Михайло Алексеевич. Война ждать не станет!

И я, приняв этот тон, укладывал дальше, и мы провозились до темноты, и говорили уже о простом: о ножах, о скатках, о том, брать ли третью склянку эфира. А про себя я думал, что этот вечер в мастерской я стану вспоминать в Вильне чаще многих других.

* * *

А за два дня до вечера у Хотяинцевой меня перехватили на полдороге к аптеке.

Мальчишка от Лемке вопил ещё с угла, что у них там душегубство, и я велел извозчику гнать.

У аптеки стояла толпа. Настоящая, плотная, в три десятка голов, и гудела тем самым тяжёлым гулом, от которого, я знал, до битых стёкол остаётся четверть часа.

Одно стекло в фонаре над дверью уже треснуло: кто-то приложился палкой. У крыльца на мостовой корчился мужик, держась за живот; рядом голосила баба, потрясая склянкой, а в дверях бледный Лемке загораживал собой своё заведение.

— Отравители! — голосила баба. — Люди добрые, вот отсюда зелье, вот из этой самой аптеки, муж выпил и помирает! Немец травит, а начальству и дела нет!

— Дорогу, — сказал я, и меня узнали, и толпа подалась.

Я присел над мужиком. Он корчился старательно, с подвыванием, катался с боку на бок и на меня поглядел сквозь прижмуренный глаз, быстро и трезво. И этого взгляда мне, признаться, хватило бы. Но толпе взгляда мало — ей надобно зрелище, и я решил его дать.

— Худо тебе, братец? — спросил я громко. — Чем травлен?

— Ай, нутро жжёт!.. — взвыл мужик. — Ейным зельем, вот склянка, всё как есть жжёт, помираю!

— Жжёт, стало быть. — Я взял его за руку, нашёл жилу. — Глядите все, кому видно. Ежели человек выпил едкого зелья, что у него первое горит? Рот. Губы, язык, глотка, всё обожжено, говорить больно, слюна течёт. А ну, открой рот. Шире.

Мужик открыл. Рот у него был розовый и целый, как у младенца, и в первых рядах это увидели не хуже меня.

— Чистый рот, — объявил я. — Дальше глядим. Отравленный человек бледен, лоб в поту, жила частит. — Я поднял его руку повыше. — А у этого молодца жила бьёт ровно, семьдесят на минуту, крепче, чем у меня. Живот, говоришь, жжёт? — Я нажал ему на живот, мягкий и спокойный. — Живот, люди добрые, мягче подушки. Так не помирают. Так представление устраивают.

Толпа загудела уже иначе.

— А и верно, рот-то целый! — крикнул кто-то из передних. — Я видал, как травленые лежат, у кума свояк уксусной эссенции хлебнул. Не так лежат!

— Целый рот, говоришь?.. — Бабы в толпе начали поворачиваться к голосившей с интересом уже другого рода.

Мужик сел, сообразив, что катание его больше не кормит, и заозирался.

— А теперь склянку. — Я протянул руку, и баба, растерявшись, отдала. — Глядите все. Аптека Лемке всякую свою склянку метит. Ярлык с подписью, сургуч с клеймом двора, вот таким. — Я поднял склянку над головой. — А тут что? Сургуч простой, печной. Ярлыка нет вовсе. Эта склянка не отсюда, её на любом рынке налили. Кто дал, братец? Сколько заплатили за представление? Не страшно ли тебе? Со свету ведь сживём гада за клевету!

Мужик открыл было рот, поглядел куда-то мимо меня, за толпу, в проулок и вдруг, не отвечая, поднялся и втиснулся в народ. Баба со склянкой юркнула следом. Толпа, которая только что готова была бить стёкла, захохотала им вслед, довольная, потому что зрелище она получила, и получше обещанного.

Я оглянулся на проулок. Там уже никого не было, только качнулась чья-то тень за углом, и гадать, чьи это деньги, мне не требовалось. Аптечная война, старая, как сами аптеки. Функ не успокоился — он ждал моего отъезда, и это была разведка перед большим делом.

Лемке в аптеке трясся и порывался благодарить, и я оборвал это дело.

— Слушайте, Адам Васильевич, и исполните до моего отъезда. Первое. Сургуч с клеймом на всякую склянку, без исключений, хоть на грошовую.

— Да знаю я уже всё, — вздохнул он.

— А вы не перебивайте! — настоял я. — Второе. Книга продаж, кому, что, когда, ваша подпись. Третье. При всяком крике у дверей не выходить одному, посылать за Ртищевым, двор в пяти минутах.

— Думаете, ещё раз так придут?

— Конечно. Они придут ещё, и придут умнее. Пусть найдут не немца со склянками, а заведение, где всякая мелочь записана и всякая склянка отвечает за себя.

— А ежели они с бумагой придут? — Лемке поднял голову от записей. — С доносом? Со свидетелями своими?

— С бумагой пусть приходят к Порфирию Саввичу, он бумаги ест на завтрак. Ваше дело, чтобы всякая склянка отвечала за себя сама. — Я показал на треснувшее стекло фонаря. — А вот это не чините до завтра. Пусть Ртищев поглядит и запишет в журнал, с какой стороны били. У него на такие вещи глаз.

Лемке кивал и записывал, и руки его у меня на глазах понемногу переставали дрожать, потому что порядок лечит страх лучше валерианы.

А на пороге аптеки меня ждал ливрейный посыльный.

Он поклонился и подал письмо на плотной бумаге.

Анна Гавриловна Хотяинцева извещала, что вечер её состоится в пятницу, что Петербург зван и что первому ученику Гиппократа, как ей угодно было выразиться, отведена роль почётная и неизбежная.

Я стоял со вскрытым письмом среди недобитых стёкол и битых