Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Эбенезер вздохнул.

– Поистине, печальная история, – сказал он, хотя на самом деле больше симпатизировал Макэвою, весьма серьёзно подозревая, что выкупщик получил по заслугам. – Но вместе с тем ваши обстоятельства несколько выигрышнее моих… – Его скрутил очередной приступ морской болезни, после чего поэт обессиленно привалился к планширю. – Мне не хватает здоровья даже оплакать свой удел.

– Как и времени, клянусь колодками Криспина[300], – произнёс Ричард Соутер, как раз поднявшийся из каюты шлюпа и услышавший последние слова. – Потому что вон там, по левому борту, находится Каслхейвен-Пойнт, а двумя пунктами дальше – Кук.

– Услада для ушей! – простонал Эбенезер. – Но для меня – похоронный звон, ибо чёрта с два мне хочется увидеть дом, он больше не мой, и жизнь моя будет кончена при виде его.

– Полно вам, всегда есть какой-то выход, – сказал Соутер. – По крайней мере, можете утешиться тем, что вас подвели не ром, недоумие или ярость черни, а просто гордость и невинность, которые разорили многих благородных людей. Видите вон то здание среди тополей?

Шлюп обошёл Каслхейвен-Пойнт и на свежем ветру с залива лёг на правый галс. По левому борту на берегу нарисовался большой белый, обшитый досками особняк.

– Только не Молден, не так скоро! – возопил поэт.

– Нет, якорь святого Климента[301], это Каслхейвен, а на его месте когда-то стоял замок «Эдуардин», построенный на века и до конца времён. Вот вам история разорительной гордости, коли знать правду!

Эбенезер вспомнил о молодой женщине, которую отец спас из воды, служившую им с Анной кормилицей до возвращения Эндрю в Англию.

– Похоже, я припоминаю название, – молвил он мрачно. – Но слушать историю нет сил.

– Как и у меня – времени рассказывать, – ответил Соутер. Адвокат указал на лесистую полоску земли, видневшуюся в пяти-шести милях западнее за разливом речного устья. – Там, впереди – Кук-Пойнт. Через минуту, когда подойдём ближе, увидите Молден.

– Будь проклята твоя лживая душа, Дик Соутер! – крикнул Том Тэйло. – Неужто ты зайдёшь так далеко с этим мошенничеством?

Законник улыбнулся, как бы удивлённый.

– Чётки святого Катберта[302], сэр, не понимаю, о каком мошенничестве вы толкуете. Прошу извинить, мне нужно подготовить бумаги для мистера Смита.

Когда он ушёл обратно в каюту, Тэйло вцепился в Эбенезерову рубашку из оленьей кожи.

– Вы ведь больны и хотите, чтобы вас выходили?

– То, что я болен – ясно, – ответил поэт. – Но зачем разорённому человеку здоровье? Я хочу одним глазом взглянуть на Молден и свести счёты с жизнью.

– Нет же, это глупо! Вас, как и меня, околпачили, лишили законного положения, но вы не заслужили нелюбви судов, а также публики. Пока что Смит и Соутер вас надули, но требуются, по-моему, время и тщательное обдумывание, чтобы вернуть особняк.

Эбенезер покачал головой.

– Это пустая надежда, и тешиться ею жестоко.

– Вовсе нет! – упорствовал Тэйло. – Нужно воззвать к губернатору, а ваш отец, наверное, имеет некое влияние в суде. При наличии времени и терпения вы непременно найдёте какую-нибудь уловку. Да бьюсь о заклад, вы ведь даже ещё не видели барристера, способного потягаться мастерством со старым Соутером.

Эбенезер признал, что нет.

– Но дело-то всяко проигрышное, – вздохнул поэт. – У меня нет на него ни пенни, занять не у кого, а лихорадит так, что еле хожу.

– О том-то я и толкую, – сказал Тэйло. – Вам известно, что я не Макэвой и меня бесчестно продали в слуги; я показал вам, сколь безнадёжно дело моё. Как только я окажусь в Кук-Пойнте, так потеряю четыре года жизни – нет, больше, Соутеру не составит труда под каким-нибудь предлогом накинуть срок, поскольку он знает, что судья Хеммейкер поддержит его.

– Наверное, дело в болезни, но я не нахожу связи, – сказал Эбенезер.

– Если Смит подпишет мою закладную – я пропал, – в отчаянии заявил Тэйло. – Но коли вашу…

– Мою?!

– Умоляю, выслушайте! – взвился толстяк. – Если послужите вместо меня, это станет ответом на все вопросы. Я вырвусь из лап Соутера, а хозяин обязан кормить своих слуг, одевать, давать им крышу и лечить, если болеют.

Эбенезер сморщил лицо, словно помогая себе переварить идею.

– Но быть слугою в собственном имении!..

– Тем лучше. Удобнее искать подходящий случай добиться своего. А я, когда освобожусь – неужто забуду вашу доброту? Ради вас я переверну небо и землю, уведомлю вашего отца…

– Нет, только не это! – От одной мысли Эбенезер побледнел.

– Тогда губернатора Николсона, – поспешно поправился Тэйло. – Я обращусь с петицией к самому Николсону, подниму на вашу защиту весь Дорсет! Они не будут сидеть сложа руки, пока их Лауреат находится в услужении!

– Но четыре года в лакеях…

– Тьфу ты! Да когда я возьмусь за дело, это не продлится и четырёх недель! Вас определят к хозяину имения, а не к самому Смиту, и как только Молден вернётся к вам, вы сможете подтереться закладной.

Эбенезер тревожно улыбнулся.

– Не могу не признать, что у вашего плана имеются некоторые достоинства…

– Он спасёт и вашу жизнь, и мою!

– …и всё-таки мне трудно представить, что Соутер вас выслушает, не говоря уж о том, чтобы согласиться.

– Выход есть! – с чувством прошептал Тэйло и притянул Лауреата ближе. – Будет разумнее, если такое предложение сделаете вы – и не Соутеру, а Смиту, которому не с чего со мной враждовать. Ему что один слуга, что другой – разницы нет.

– Но на его месте я бы склонился нанять здорового слугу, а не хворого, – задумчиво пробормотал Эбенезер, вновь вспомнив историю своей кормилицы.

– Нет, если хворый этого хочет, а здоровый всем поведением показывает, что причинит хлопоты, – возразил толстяк. – Договоритесь со Смитом, будто ваша цель – поправить самочувствие и покончить с великой несправедливостью в отношении меня.

Эбенезер горько улыбнулся.

– Я уже известен ему как человек, чрезвычайно пекущегося о справедливости! И, вероятно, он будет рад заполучить в простые слуги бывшего хозяина…

Тэйло сделал движение, как будто желая обнять его.

– Благослови вас Бог, сэр! Значит, договорились?

Эбенезер отстранился.

– Учтите, я ещё не решил. Но либо это, либо самоубийство, так что заслуживает некоторого обдумывания.

Толстяк схватил его руку и поцеловал.

– Святые угодники, сэр, вы христианский подвижник!

– То есть мясо для мученичества, – ответил Лауреат, – закуска для львов этого мира.

Появление на палубе Соутера положило конец их беседе.

– Говорите, что хотите, – объявил он не вполне понятно, к чему, – но клянусь ромом Мартина[303] – жаль лишиться такого имущества, и я на вашем месте приложил бы все