Россия и Европа 1462-1921. Европейское столетие России 1480-1560 - Александр Львович Янов

и прямо противоречащими фактам». Не только не законодательствовала Дума, утверждал Сергеевич, не только не была она правообразовательным учреждением, у нее в принципе и «никакого определенного круга обязанностей не было: она делала то, что ей приказывали, и только».

В переводе на общедоступный язык это означало, что самодержавие было в России всегда — изначально. Нечкина суммирует суть спора точно: «у Сергеевича самодержавный взгляд на Боярскую думу, у Ключевского — так сказать, конституционный». Но тут я должен попросить прощения у читателя и сам себя перебить, чтобы рассказать о забавном — и очень знаменательном — совпадении, которое грешно не упомянуть.

Ровно 100 лет спустя после атаки Сергеевича, в 1996 году, вмешался в спор знаменитых историков — на двух полноформатных полосах либеральной газеты «Сегодня» — московский экономист Виталий Найшуль. То есть о самом историческом споре он, скорее всего, и не подозревал. Но позицию в нем занял. Читатель уже, наверное, догадался, какую именно позицию должен был занять в таком споре в конце XX века разочарованный московский либерал. Конечно же, она полностью совпадала с позицией «главы петербургских консерваторов». Разумеется, в ней нет и следа изысканной аргументации Сергеевича, и примитивна она до неприличия. Но основная мысль та же самая. Вот посмотрите.

«В русской государственности в руки одного человека, которого мы условно назовем Автократором [в переводе на русский, напомню, самодержец], передается полный объем государственной ответственности и власти, так что не существует властного органа, который мог бы составить ему конкуренцию». Поэтому и в наши дни «страна не нуждается ни в профсоюзах, ни в парламентах» и «в России невозможна представительная демократия». [Курсив везде Найшуля]. Сергеевич сказал то же самое попроще и поярче: «Дума делала, что ей приказывали, и только». Но это к слову.

Что, однако, по поводу русской magna carta?

При всём том Сергеевич все-таки был честным ученым и попытку Правительства компромисса ограничить власть царя в статье 98 Судебника 1550 года (той самой, которую, как помнит читатель, назвали мы русской Magna Carta) отрицать он, разумеется, не мог. Мы уже цитировали его недоуменное замечание. «Здесь перед нами, — писал он по этому поводу — действительно новость: царь [неожиданно] превращается в председателя боярской коллегии». Только в отличие от Ключевского, никак не мог его оппонент при всей своей эрудиции и остроумии объяснить, откуда вдруг взялась в самодержавной, по его мнению, Москве такая сногсшибательная конституционная «новость», по сути перечеркивавшая всю его полемику (нет сомнения, однако, что Найшуль, в отличие от Сергеевича, свою ошибку не признаёт — даже перед лицом очевидных фактов. Забавная, согласитесь, иллюстрация к тому, как изменились за столетие академические нравы).

Ответ Ключевского мы помним. Он исходил из того, что московская аристократия оказалась способна к политической эволюции. Училась, другими словами, на своих ошибках. И после тиранического опыта 1520-х при Василии и бесплодной грызни «боярского правления» в 1540-е выяснила для себя, наконец, чего именно недоставало «конституционному учреждению без конституционной хартии». Судебник 1550 года, включающий статью 98, и предназначен был стать такой хартией. Так, по крайней мере, представляли его себе тогдашние либералы.

Для блестящего правоведа Сергеевича это навсегда осталось тайной. Потому, между прочим, осталось, что он, как и вся его школа, сосредоточился исключительно на «технике правительственной машины» в надежде «разглядеть общество, смотря на него сквозь сеть правивших им учреждений, а не наоборот». Ясно, что такой причудливый взгляд «мешает полной и справедливой оценке действительных фактов нашей политической истории». В связи с чем — забивает последний гвоздь Ключевский — «наша уверенность в достаточном знакомстве с историей своего государства является преждевременной». В том именно смысле, что действительной «новостью» было в 1550-е как раз самодержавие, а вовсе не конституционность Боярской думы.

Все это, однако, написано было в другом месте и по другому поводу. В 1896 году, несмотря на то, что «критический удар Сергеевича, вероятно, был очень тяжел для Ключевского и немалого ему стоил», отвечать он не стал (разве что в частном письме Платонову: «Сергеевич тем похож на Грозного, что оба привыкли идеи перекладывать на нервы»).

Ничего не ответил Ключевский, даже когда за первым залпом последовал буквально шквал статей против него — и в Журнале Юридического общества, и в Мире Божьем, и в Русском богатстве, и даже в Русской мысли (где был в свое время опубликован журнальный вариант «Боярской думы»). Так вот: правильно ли он поступил, промолчав?

С одной стороны, новое издание «Боярской думы» вышло в свой срок, несмотря на «сильнейший разгром», чем, как говорит Нечкина, Ключевский «подтвердил развернутую концепцию». Но, с другой, защищать он её не стал. Не обратил внимание публики на то, что вовсе не о разногласиях по поводу каких-то частных аспектов правовой структуры древнерусской государственности шел на самом деле спор, но, по сути, о новой парадигме русской истории. Не счел, стало быть, в 1896 году Ключевский российское общество готовым к принятию «нового национального канона».

Опять на роковом перепутье?

Даже сейчас, столетие спустя, трудно сказать, верно ли было его решение. Я склоняюсь к тому, что верно. Слишком уж близок был трагический финал, и слишком поздно было пытаться внедрить в историографию, а тем более в общественное сознание новую парадигму. Не тем было оно занято. Конкурировали на финальной прямой, на которую вышла тогда царская империя, страсти националистические и социалистические. Конституционным мечтам суждено оказалось быть расплющенными между двумя этими гигантскими жерновами. Первый из них толкнет десятилетие спустя империю на самоубийственную войну, а второй реставрирует эту империю на обломках царской державы — с другим правительственным персоналом и под другим именем. Короче, не до историографии было тогда России.

В 1882-м, когда выходило первое издание «Боярской думы», его открытая публицистическая защита, может быть, и имела бы смысл. Но то было время суровой реакции. Разворачивались после цареубийства «белый террор» и контрреформа Александра III. Публика перепугалась, ей было не до инноваций. Незаурядное мужество требовалось даже просто для того, чтобы поставить вопрос о конституционности Думы в вышедшей ничтожным тиражом, на правах докторской диссертации, академической брошюре.

Да, на пороге XX века страна тоже ощущала себя, как сейчас, на роковом перепутье. Не было недостатка в предчувствиях «грядущего хама» или «новых гуннов», и даже того, что, говоря словами Валерия Брюсова, «бесследно все сгинет, быть может» и «сотворится мерзость во храме». В моих терминах, предчувствовали тогда русские интеллектуалы очередное «выпадение» из Европы.

Неизмеримо более точно, чем сегодня, однако, ощущала тогда Россия, где