Россия и Европа 1462-1921. Европейское столетие России 1480-1560 - Александр Львович Янов

Канула в Лету — причем навсегда, необратимо — империя. И с нею заглохла иосифлянская «музыка Третьего Рима».

Остались лишь ментальная инерция в массах, реакционные интересы властей предержащих да нервная — и беспомощная — растерянность либеральной России.

При всём том грех было бы не заметить, что институциональные основы самодержавной государственности, пусть и глубоко ушедшие за четыре с половиной столетия в толщу народного самосознания, обратились сегодня, как видим, в труху, в прах, в воспоминание, для одних горькое, для других вдохновляющее, но для всех утраченное безвозвратно (кроме разве что газеты Завтра, отчаянно продолжающей свою безнадежную иосифлянскую песнь о «Пятой империи» и столь же ностальгические мечты властей превратить страну, если уж не в «першее государствование», то, пусть в сырьевой, пусть даже виртуальный «центр силы» в современном мире).

Нефть и «русский реванш»

Другое дело, что головокружительный рост цен на сырьевой экспорт России, в особенности нефтегазовый, практически гарантировал в последние годы еще один судорожный всплеск полубезумной грёзы о «Русском реванше». К солистам «Завтра» присоединился вдруг хор неожиданных, хотя большей частью и странноватых, союзников. Вот пример.

Бывший «федеральный комиссар» гремевшего еще недавно молодежного движения «Наши» Василий Якеменко повадился заявлять во всеуслышание, что намерен заменить своими комиссарами всю нынешнюю «пораженческую» элиту страны. «Пораженчество» её усматривал он, подобно идеологам «Завтра», в том, что не сумела эта элита «обеспечить России глобальное лидерство». А вот его комиссары, обещал он, ей такое лидерство обеспечат.

Каким образом совершили бы это чудо комиссары Якеменко, имея в виду, что при всех успехах её сырьевого экспорта ВВП России составляет лишь 2% мирового, он, понятно, не объяснил. Скорее всего потому, что не имеет ни малейшего представления ни о мировой экономике, ни о мировой политике. Допустим, однако, что Якеменко лишь самовлюбленный персонаж без царя в голове, хотя и свёз однажды в Москву 60 тысяч «нашистов» со всех концов страны. Но Г. О. Павловский-то уж никак не великовозрастный Митрофанушка, а, напротив, матерый политтехнолог, озвучивавший порою идеи администрации бывшего президента. Как же в этом случае объяснить, что и он, похоже, разделяет сумасшедшую мечту «нашистского» недоросля?

Я уже цитировал его громогласное заявление: «Мы должны сознавать, что в предстоящие годы... и, вероятно, до конца президентства немедленных преемников [Путина], приоритетом внешней политики России будет оставаться её трансформация в мировую державу XXI века или, если хотите, возвращение ей статуса мировой державы XXI века». Того, надо полагать, какого достигла она во времена СССР. Одно лишь забыл напомнить читателям Павловский. А именно, что кончилась эта возрожденная иосифлянская мечта о «Третьем — и последнем — Риме» для России плохо. Еще хуже на самом деле, нежели аналогичные миродержавные попытки Ивана Грозного и Николая I: не только сокрушительным поражением, но и окончательным развалом империи.

Нет сомнения, слышать все это в 2008 году печально и странно. Но можно ли забыть, что слышим мы лишь глухие отголоски «персональной мифологии» царя Ивана? И что звучат они сегодня, согласитесь — при двух-то процентах мирового ВВП! — скорее, как громыхание бутафорских лат? Или, если хотите, как отдаленное эхо минувших войн, когда определялась миродержавность числом танков, ядерных боеголовок и солдат под ружьем, а не процентами ВВП?

Вот почему, несмотря на все эти сегодняшние пародийные отзвуки некогда грозной и губительной для страны идеи «першего государствования», вектор движения России все же очевиден. Если президент РФ говорит в 2008 году, что «российскую и европейскую демократию объединяют общие корни», что «у нас и общая история и единые гуманитарные ценности... общие правовые истоки», если предлагает он даже созвать общеевропейский саммит, чтобы обсудить «органичное единство всех ее [Европы! интегральных частей, включая Российскую Федерацию», ясно, в какую сторону направлен он, этот вектор. В ту самую, с которой, как мы видели, начиналась история русской государственности. Пусть даже все это лишь риторика. И все-таки со времен Ивана III не слышали мы от лидеров России подобной риторики.

Да, выздоровление происходит невыносимо медленно. Да, на поверхности по-прежнему бушует пена имперского красноречия и конфронтационной риторики. Но корни-то сгнили. И высокомерные словеса, сколь бы устрашающе они ни звучали, бессильны их заменить. Так же, как бессильно было зачеркнуть страшные итоги Ливонской войны гомерическое хвастовство Ивана Грозного. Тем более, что с историческим его наследством дело обстоит теперь куда хуже — и окончательнее. Ибо ветви дерева, лишенного корней, обречены отсохнуть.

Само собою, сроки отсыхания ветвей самодержавного древа и цена, которую придется стране за него заплатить, в огромной, решающей степени зависят от мощи Сопротивления произволу власти (никогда, как мы теперь знаем, в России не умиравшего). Зависят от того, чему тоже учит нас Иваниана, насколько ясно, эффективно — и популярно — сумеем мы выстроить убедительную альтернативу самодержавной государственности. Отечественную, подчеркиваю, а не иноземную альтернативу.

Возрождение традиции

Тут и становится понятной ошеломляющая — и трагическая — ошибка либерального сообщества конца XX века, ошибка, которую эта трилогия, собственно, и призвана высветить, сделать очевидной. Роковым образом недооценило это сообщество чаадаевскую догадку о сдвигах в «национальной мысли» как о решающем факторе политических инноваций. Потому и не сумело ни представить себе, ни тем более воскресить старинную, корневую либеральную традицию русской мысли, похороненную, как древняя Троя, под вековым слоем мифов о «тысячелетнем рабстве» и о несчастном народе, обреченном на вечное круговращение в замкнутом историческом цикле (мифов, заметим в скобках, к созданию которых приложили руку не одни лишь либеральные политики и культурологи, но и такие замечательные мыслители, как М. К. Мамардашвили или Д. А. Пригов).

Мифотворчество это между тем тотчас и придало российскому либерализму облик идеи, неукорененной в отечественной почве, заимствованной из чужеземного идейного арсенала и по одной уже этой причине нелегитимной в глазах масс, едва очнувшихся от смертельного советского сна.

Короче, в конце XX века российское либеральное сообщество потеряло, если можно так выразиться, свою фундирующую традицию. В конце XIX оно еще смутно о ней помнило, а столетие спустя забыло. Напрочь. А это, как выяснилось, вовсе не безобидно — забыть собственную традицию. Просто потому, что не растут деревья без корней. И любая политическая инновация, затеянная таким беспамятным сообществом, обречена на неудачу.

Крупнейший уз консервативных мыслителей Нового времени, британский премьер Бенджамин Дизраэли понимал это, когда писал, что «великий вопрос [консерватизма] не в том, чтобы сопротивляться инновациям, они неизбежны, он в том, как обеспечить, чтобы