Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Говоря так, законник щурился в сторону моря, и Эбенезер на мгновение устрашился, что тот подслушал их планы и обдумывает ответный удар. Но Соутер произнёс:

– Гляньте-ка туда, дружище.

Связкой бумаг он указал на запад, куда смотрел. Шлюп, хотя ещё находился в двух-трёх милях, правым галсом подобрался достаточно близко, чтобы различить отдельные деревья – дубы и клёны на возвышенности, ладанные сосны ближе к воде, а также причал, отходивший от лужайки, которая убегала к белому деревянному зданию красивой постройки и немалых размеров.

– О нём тоже есть история? – безучастно спросил Эбенезер.

– Плат святой Вероники[305], дружок, вам лучше знать, – хохотнул адвокат. – Это Молден.

Глава 31. Лауреат достигает супружества, ничуть не вредя своей девственности

Когда шлюп Соутера приблизился к берегу, имение стало видно в деталях, и Эбенезер уставился на него с сильнейшей тошнотой. Дом, несомненно, был несколько меньше, чем он представлял, и выстроен не из бута, как хотелось бы, а из бренных досок, покрашенных в белый цвет; участок тоже не удостоился особого внимания в смысле художественного благоустройства со стороны отца и ревностного ухода – со стороны жильцов. Но, будучи пропущено через тройную линзу лихорадки, утраты и ранних детских воспоминаний, место приобрело благородный окрас.

Странное дело, первая мысль была о сестре Анне. «Благие Небеса! – подумал поэт, и зрение затуманилось от слез. – Я позволил нашему старому дому утечь меж пальцев! Будь проклята такая невинность!»

Это последнее восклицание напомнило об Эндрю, и Эбенезер, хоть содрогался от одной мысли об отцовском гневе, который воспоследует, когда известия достигнут Англии, едва ли не пожелал бы, чтобы ярость эта и кара всё-таки обрушились на него – настолько горестным и безутешным было презрение к себе. Подобный настрой сделал поразительное предложение Тэйло ещё более привлекательным: суть не только в том, что так он получит средства к существованию, врачебный уход и пусть призрачный, но всё-таки шанс вернуть имение, но и в том, что переход в кабалу к «хозяину Молдена» станет и наказанием – на самом деле, в его исходно поэтической, а ныне лихорадочной фантазии – даже искуплением вины. Невинность стоила ему поместья. Отлично! Тогда он станет слугой своей невинности, а может быть даже, как подразумевал термин «редемпшионер»[306] – загладит свою глупость уничтожением бондаря Уильяма Смита.

Лишь только шлюп устремился к причалу, Соутер оставил Тэйло прикованным к планширю и пригласил Эбенезера сопроводить его в дом.

– Не мне пророчить, насколько вам будут рады, но вы хотя бы сможете спросить о своих слуге и подружке, да осмотреться.

– Верно, мне нужно увидеть ещё и Смита, – слабо произнёс Лауреат. – Я хочу ему кое-что сказать.

– А, ну так у нас с ним есть одно дельце, но после этого… Гляньте, клянусь иглой Гудмана – вот он идёт приветствовать нас! Эгей!

Бондарь помахал в ответ с крыльца и направился к гостям по лужайке, сопровождаемый женщиной в платье из шотландской ткани.

– Батюшки-светы! – воскликнул Эбенезер. – Никак с ним эта шлюха Сьюзен Уоррен?

– Дочь мистера Смита, – напомнил ему Соутер.

Когда те приблизились, Сьюзен пристально всмотрелась в Лауреата; Эбенезер же был преисполнен гнева и стыда, потому отвёл глаза.

– Так, так! – выкрикнул Смит. – Это же мистер Кук! Я не узнал вас сперва в новой одёжке, сэр, но в Молдене вам безусловно рады, и вы должны остаться на обед!

– По-моему, он болен, – с некоторой тревогой заметила Сьюзен.

– Я болен смертельно, – сказал Эбенезер и больше не смог вымолвить ни слова; он покачнулся и вынужден был схватиться за плечо адвоката, чтобы не упасть.

– Отведи его в дом, – приказал Смит Сьюзен. – Возможно, Доктор Соутер даст ему пилюлю, когда мы покончим с нашим делом.

К смущению Лауреата, девушка покорно обхватила его за плечи и повела в дом. За тем исключением, что вроде как вымылась, она предстала такой же растрёпой, как в первый раз, когда поэт застал её за выпасом свиней капитана Митчелла, и даже того беглого взгляда на неё, какой позволил ему стыд, хватило, чтобы увидеть, что лицо и шея Сьюзен были ещё сильнее обезображены рубцами и волдырями.

– Где Джоан Тост? – спросил он, как только сумел. – Твой подонок-отец надругался над ней?

– Она не приехала, – коротко ответила Сьюзен. – Наверное, усомнилась в ваших намерениях: у шлюхи мало причин доверять мужчинам.

– А у мужчины нет веры шлюхам! Клянусь тебе в этом, Сьюзен Уоррен: если этой девушке причинили вред, и ты приложила к этому руку, тебе несдобровать!

Ему хотелось пытать её дальше, но, помимо слабости от этого его удержали два неприятных соображения: во-первых, Джоан вполне могла узнать, что мужчина, которого она разыскивала, внезапно стал нищим, а потому в её глазах уже не достоин поиска; во-вторых, она могла прослышать, что в Мэриленд за нею последовал Макэвой, и отправиться к нему. Таким образом, когда Сьюзен заверила поэта, что если Джоан Тост постигло какое-нибудь несчастье, то это дело не её, Сьюзен, рук, он удовольствовался тем, что справился о Бертране, коего Берлингейм отослал в Сент-Мэри-сити за багажом Лауреата.

– Сундук, который вы отрядили забрать, здесь, – ответила девица. – Его прислали судном из Сент-Мэри. Но человека я не видела и не слыхала о нём.

– Кому изменяет Фортуна, того побивает весь мир, – вздохнул Эбенезер. – Обоим будет лучше, если найдут себе новое пастбище, ибо я не желаю больше иметь ни жены, ни слуги. Но тем не менее отсутствие в них верности ранит меня в самое сердце!

Поэт и Сьюзен вошли в дом, где, хотя интерьер заслуживал того же ухода, что наружная часть, комнаты были просторны и прилично обставлены. Лауреат всхлипнул при их виде.

– Теперь, когда я утратил Молден, каким же он кажется раем! – Эбенезер счёл за благо сесть, и лишь только Сьюзен вознамерилась помочь, злобно отмахнулся. – Зачем изображать заботу о больном и никчёмном нищем?! Не сомневаюсь, что ты помирилась с отцом, раз он теперь плантатор и джентльмен – убирайся и разыгрывай знатную леди в моём имении! Да ты никак плачешь по мне? Поздно лить слёзы по пролитому молоку.

Сьюзен беззастенчиво промокнула глаза подолом ветхого платья.

– Не вы один пострадали в суде.

– Ха! Небось, отец устроил тебе порку за показания против него?

Она печально покачала головой.

– Вещи не таковы, какими кажутся, мистер Кук…

– Боже! – Эбенезер схватился за голову. – Старая песня! Моё имение и приданое Анны пропали, мой лучший друг предал меня и бросил голодать,