Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

135

См., например: [Щедровицкий, Алексеев, 1957; Щедровицкий, 1958–1960; 1965а; 1966а].

136

В частности, мы оставляем пока в стороне вопрос о возможных отношениях между отличительным свойством целого и отличительными свойствами входящих в него единичностей, вопрос о способах выявлении отличительного свойства целого, а также вопрос о соотношении внутриструктурных и внешнефункциональных отличительных свойств — все они требуют специального анализа, для которого здесь нет места.

137

См. [Щедровицкий, 1958–1960].

138

См. [Щедровицкий, 1958–1960 (Сообщения III–IV)].

139

См. [Щедровицкий, 1958–1960 (Сообщения I–II и V–VI)].

140

См. [Щедровицкий, 1964в, с. 14–17].

141

Нередко всю науку сводят только к работе по созданию «аппарата абстракций» и даже, больше того, именно в этом видят специфический признак науки (см., например: [Риккерт, 1903; Nagel, 1961]); на наш взгляд, такое ограничение науки неоправданно, но обсуждение этого вопроса должно составить тему специальной работы.

142

См. [Щедровицкий, 1958–1960].

143

См. [Щедровицкий, 1958–1960 (Сообщения V и VI)].

144

Более подробно этот способ фиксации и описания сложного популятивного целого рассматривался нами в работе [Щедровицкий, 1965б] в связи с анализом типологических исследований и классификаций в современном языковедении.

145

К этому нужно добавить, что если мы хотим получить целостную и системную картину мышления, то должны будем выделять в каждой сформированной нами группе единичных актов мышления не просто их общие свойства, а такие, которые потом можно будет связать и объединить между собой в одну систему, изображающую мышление как целое. Следовательно, характер всех этих свойств не может уже определяться стихийно сложившимися группировками объектов — даже если эти группировки оправдываются и обосновываются потребностями практики, — а должен определяться задачами и потребностями последующей систематизации, то есть процедурами, которые еще только должны быть осуществлены в дальнейшем после того, как будут получены свойства, характеризующие отдельные группы актов мышления (ср. [Щедровицкий, 1965б]). Но эти свойства при эмпирическом обобщении, как уже было сказано, реально определяются создаваемыми нами группировками, и, следовательно, решение таким образом поставленной задачи возможно лишь при том условии, что мы либо вообще не обращаемся к реальным группировкам актов мышления и их эмпирическому обобщению, а решаем эту задачу формально-теоретически, либо же с самого начала подчиняем формирование реальных группировок единичных объектов задачам выявления тех обобщенных свойств, которые потом будут организованы в систему теории.

146

См. [Maxwell, 1860].

147

Этот вывод, полученный нами на простой конструктивной модели, показывает, почему не могло быть и никогда не будет теории речи-языка или теории мышления, описывающих единичные акты речи-мысли в их существенных индивидуальных характеристиках: объем таких теорий намного превосходил бы объем самой речи и самого мышления. И здесь не может быть возражений, основывающихся на аналогии с естественными науками и их объектами: если в объектах естествознания существенными для практики являются их общие свойства и стороны, то в речи-мысли, наоборот, существенными для практики (в частности, для коммуникации) являются именно индивидуальные и неповторимые свойства каждого акта. Но здесь совершенно бессмысленно ставить задачу на воспроизведение и повторение этих практически существенных сторон объекта в научном знании.

Именно поэтому, как мы уже отмечали, анализ речи-мысли с самого начала был устремлен не на научное описание единичных актов речи-языка и мышления, а на программирование и нормирование речи-мыслительной деятельности индивидов (ср.: [Щедровицкий, 1969; 1972]). И лишь задачи управления развитием или функционированием речи-языка и мышления впервые заставляют нас представить речь-язык и мышление в качестве естественных объектов, но теперь этими объектами являются уже не единичные и не отдельные акты речи-мысли, а мышление и речь-язык в целом (ср.: [Лефевр и др., 1967; Щедровицкий, 1975а (1. Первые подходы в изучении деятельности); 1975д]).

Но этот же вывод, полученный на простой модели, показывает, что даже если бы единичные акты речи-мысли и не состояли из общих элементов и элементарных единиц, а представляли собой множество предельно индивидуализированных и неповторимых образований, то все равно исследователи, чтобы проанализировать и зафиксировать их в знании, должны были предположить, что они состоят из сравнительно небольшого числа общих элементов (или что их всех можно так представить), и должны были вести всю свою работу, исходя из этого предположения.

148

Собственно говоря, это и был основной путь, по которому в дальнейшем пошли как традиционное языковедение, так и традиционная логика.

149

Вводя этот термин, мы сразу же хотим отсечь все связанные с ним привычные ассоциации. Обычно, говоря о функционировании, мы всегда предполагаем и подразумеваем какое-то объективное целое — «организм» или «машину», которое естественным или квазиестественным образом осуществляет присущие ему или заложенные в него процессы. В данном случае (по крайней мере, на данном этапе анализа) об этом не может быть и речи. Прежде всего потому, что целое, представленное на рис. 1, не является еще объектом: по условиям нашего рассуждения объектами являются лишь единичные акты мысли A1… AN, а элементарные акты Δ1… Δ4 являются лишь их моделями, то есть принадлежат к миру представлений, и, следовательно, могут быть связаны с реальными объективными актами мышления разве только отношениями (или связями) изображения, описания, моделирования и т. п., то есть только познавательными отношениями. Таким образом, реальные акты мышления принадлежат к одному миру — миру объектов, а модели элементарных актов к другому миру — миру представлений и знаний. И поэтому совершенно неясно, о каком функционировании и о функционировании чего здесь можно говорить.

Но тем не менее в современном языковедении эти перечни и системы элементарных моделей считаются объектами (см. [Смирницкий, 1954]), хотя нередко оговаривается, что это — объекты «второго рода» (см.: [Реформатский, 1960; Щедровицкий, 1969]). И для того чтобы считать эти модели объектами, есть свои очень веские основания, хотя до сих пор подавляющее большинство теоретиков языковедения не может объяснить природу и статус того объекта, можно сказать, той субстанции, которая на объективной основе может связать и объединить в одно целое единичные акты речи, являющиеся подлинными или «первыми» объектами, и их языковые модели, являющиеся лишь образцами элементов и знаниями.

Не обсуждая сейчас оснований, которые позволяют нам устанавливать между реальными