«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

поэтому, если получится письмо после моего отъезда, он получит его за меня, – он знает о нашей переписке. Я передал ему твой привет, и он шлет тебе привет. Узнав с моих слов, что ты передаешь привет Липкину, он вдруг обиделся, – почему не по имени, а по фамилии ты его назвала.

Моя хорошая, моя нежная, моя Катюша, ты зачеркнула строки в своем письме, а я прочел их, прости меня, ведь ты не хотела, чтобы я прочел.

Ты жизнь моя, Катя, это не слова, и я хочу, чтобы ты прочла, потому что так оно есть, что нежно и крепко целует тебя

твой Вася.

12 марта

8

[16 марта 1959, Ялта]

Дорогая Катюша, получил твое письмецо, – обрадовался ему и огорчился. Чему обрадовался, объяснять тебе не надо, а огорчился тому, что написано оно торопливо, собственно, не письмо, а записочка. Неужели ты так занята, Катюша моя милая? Нехорошо.

Погода так и не наладилась, а сегодня резко ухудшилась, идет холодный мелкий дождь с утра.

А наша горница с богом не спорится.

Вчера неожиданно для самого себя выпил полбутылки коньяку и пошел смотреть кино «Летят журавли».

Все восхищены этим фильмом, мне он не понравился – война не должна быть никогда средством искусства, слишком она тяжела и серьезна. Это категорический императив для всех пишущих, рисующих и накручивающих киноленты, такой же обязательный, как категорический императив Канта. В самом же фильме немало правдоподобия, но нет правды. Вот не вспомню, видела ли ты эту картину, кажется, нет – с тобой мы ее не смотрели. Помню, как Наташа о ней говорила в Марьиной Роще, ей понравилась героиня, кажется. Но мне и героиня не понравилась. Сделана по рецепту: «Серафима, вот она какая, Серафима, пылкая, живая»[983].

Смотрю в окно, моря почти не видно, туман, дождь.

Катюшенька, ждал, ждал письма твоего, дождался и не вычитал из него, как ты чувствуешь себя, здоровье твое, головные боли, что дома? Надеюсь, в следующем письме расскажешь обо всех своих обстоятельствах. Созвонилась ли с Катей, виделись ли вы?

У Сёмы большие огорчения – Яшу исключили из комсомола, исключают из университета. Он тут ночь не спал. Ты только не говори никому об этом, он стыдится этих своих горестей.

Я продолжаю торжествовать над своим шахматным противником, нравится мне эта игра.

Милая моя, хорошая моя, будь здорова. Целую тебя крепко.

Твой Вася.

Я буду писать тебе до самого отъезда, а ты уж после 20–21-го не пиши. Береги здоровье свое, хорошая моя.

P. S.

Вот думаю, жил тут когда-то такой больной человек Антон Павлович, тосковал, ждал писем из Москвы, а письма от Ольги Леонардовны приходили торопливые, с разогнанными строчками, и он огорчался[984].

Я себя утешаю – если уж ему так писали и он вздыхал, смотрел в туманное, залитое дождем окно, то чего уж мне, грешному… Только бы ты на Ольгу Леонард〈овну〉 долголетием походила, Кутя моя[985].

9

18 марта [1959, Ялта]

Дорогая моя Катенька, любимая моя, хорошая моя. Получил твое письмо, сколько мне радости в твоих письмах. В предыдущем письме сердился и огорчался, что коротко мне написала, а это меня утешило, ощутил в нем и тепло твое, и печаль твою, и нашу с тобой близость. Милая моя, разделяет нас большое расстояние, и почта идет безбожно медленно, и мы оба волнуемся, и сердимся, и огорчаемся оттого, что разделяет это нас. И в то же время с какой необычайной ясностью чувствую я тебя, и помни, что так же неотступно, как ты, я думаю о тебе все время – и засыпая, и просыпаясь. И ходишь ты со мной вместе, и вчера мы с тобой смотрели на шторм, слушали грохот воды, бьющей о набережную, и была ты такая же мокрая от водяной пыли, как и я.

Погода стала совсем плохой, вторые сутки идет снег, не тает. Розовый цветущий миндаль весь в снегу. А чувствую я себя лучше, хожу свободней, не задыхаюсь, как раньше.

Читал твое письмо, вместе с тобой волновался, совершая путешествие на Ломоносовский. Очень меня огорчило, что Катю ты не застала. Как же это вы не договорились точно о встрече?

Катюшенька, почему хоть несколько слов не написала о домашних делах, как там с Полей? Здорова ли ты, моя родная? На это письмо ты мне уже не будешь отвечать, т. к. ответ твой меня не застанет в Ялте.

Съезд, кажется, откладывается до 6 апреля, и я, возможно, поеду пароходом на Одессу и вернусь в Москву числа 4-го. Выяснится это в ближайшие два-три дня – напишу тебе. Я буду тебе писать до последнего дня своего пребывания, так что ходи на почту, письма мои будут приходить все время.

Но есть вещи такие сокровенные, такие твои и мои, что и писать их не могу, только скажу, когда увижу тебя, – о том, как близка и дорога ты мне. Я очень тоскую по тебе, я все время думаю о тебе. Это ведь не слова только, – как это странно – все время думать о человеке, понимаешь – все время. Я не знал, что это может так быть. И помню, помню все, – и вся огромная Москва для меня – это ты, – и улицы, и скверики, и площади, и парки, и скамейки, и Марьинский универмаг, и наше кафе, и такси, и Сокольники, и обрыв над Москвой-рекой, и деревья, и вечерний свет фонарей, и поезда электрички, и маленький садик в Загорянке, и хмурое небо, и тучи, и солнце, вдруг пробившееся через эти тучи… А помнишь автобусы, которые мы с тобой встречали перед парком культуры, а недавние тихие улочки и маленькие деревянные домики, в которые мы входили…

Катюшенька, как это горько, – для того чтобы быть с тобой теперь, в эти дни, я уехал из Москвы, и для того чтобы эту близость продлить, я не еду в Москву, а стараюсь оттянуть свой приезд, придумал поездку через Одессу, а всей душой своей тоскую по тебе, мучительно хочу видеть тебя, все бы отдал, чтобы вот сейчас увидеть тебя, обнять тебя.

Катюшок, мы увидимся скоро, моя родная, я не верю в тучи, я верю в солнце, которое прорвется сквозь тучи. Верь в это и ты, – это серьезно, это верно. Слышишь меня, родная?

Сюда приходят из Москвы плохие новости из редакций, – вот окончательно отвергли новую вещь Эмм〈ануила〉 Генриховича[986]. Думаю, что и я, вернувшись в Москву, узнаю, что попало мое сочинение вместо типографии в редакционную корзину[987]. А может