«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

И не беспокойся, – сегодня мне совсем хорошо. Я вышел рано утром, светило солнце, внизу голубело море, а на деревьях шумели и пели десятки птиц – два красавца дятла с красными пузами стучали носами, синицы, скворцы, щеглы. Кажется, и дрозды, но я не уверен, они ли. Но такой был чудесный гам и шум птичий, что мне, Катюшенька, пришлось не только смотреть твоими глазами на горы в ярком солнечном снегу, на сосны, на утренний дым над домиками, на море, но и твоими ушами слушать, как птицы выкликали весну. Она придет, уж очень они ее звали.

Днем мне стало еще легче дышать, и мы пошли с Сёмой в город, ходили по набережной, море бурное, волны наплескивают на набережную. В воздухе сотни чаек, – они не белые, а серые, кричат кошачьими и свинячьими голосами. Обратно отказался от такси, шел в гору пешком и дошел хорошо, правда, очень медленно.

Сегодня начал работать, в комнате полная тишина, работать тут хорошо. Я уж забыл, что в тишине работать легче, не балован я ею, Катюша.

Напиши мне, дорогая, как чувствуешь себя, что у тебя нового, все ли благополучно? Очень жду твоего письма. Сегодня уж спрашивал библиотекаршу, раздающую письма, – нет ли письма для меня. Она рассмеялась: «Слишком быстро захотели письмо получить, только доехали».

Тревожит меня здоровье Кати, знаешь ли ты, как она и что?

Ужасная вещь произошла у Федора Левина – дочь его, ей 24 года, химик, работала в лаборатории, случился взрыв и выбил стекла в ее очках, осколки в обоих глазах, лежит в московской глазной больнице, есть опасность, что потеряет зрение. А сын его был убит на войне[978].

Катюшенька, получила ли мое письмо, которое опустил в Курске? Разобрала ли куриный почерк мой, – очень уж спешил скорый поезд.

Тут все наряжаются, не только дамы, наоборот даже, – мужчины больше. Я в своей старинной кепке и знаменитом пальто оказался левофланговым.

Сема трудится, обложенный таким количеством толстых словарей, что его самого не видно за фолиантами. Он щеголяет в невероятных прюнелевых туфлях, взволновавших всю Ялту: старики покачивают головами, молодые говорят «ого», а мальчишки идут следом.

Катюша, дорогая моя, как мне хочется оглянуться и увидеть тебя рядом, у этого стола, в очках, с книжкой в руках или вдевающей нитку в иголку, – кстати, у меня оборвалась вешалка у пальто, – спросить тебя: «Ну как, интересная книжка? Крепко зашила? Пойдем утром гулять?»

Целую тебя, моя хорошая, моя любимая.

Жду писем.

Твой Вася.

4 марта.

5

8 марта [1959, Ялта]

Милая Катюша, здравствуй!

Вот уже неделя прошла, как я уехал из Москвы. Пишу тебе третье письмо, – получаешь ли ты их? А от тебя ни слова пока не дошло до меня. Говорят, что письма в Ялту идут долго – приходят не раньше чем на пятый-шестой день. Но, может быть, они не так уж долго идут, а долго их Катюша пишет?

Ничего не знаю о тебе, как ты и что, здоровье твое? Не знаю и о Кате маленькой ничего – как Робинзон.

Здесь все еще холодно, хмуро и по-прежнему нет зелени, листья не распускаются. Над головой московское ноябрьское небо. Я много работаю, мало хожу, вцепилась в меня проклятая астма – душит. Видимо, сырой воздух нехорошо влияет. Лекарства мало помогают. Читаю много. Разговариваю с Семой, по вечерам играю с ним в подкидного дурака, проигрываю ему так же, как тебе. Но ты меня жалела, когда я проигрывал, а Сема надо мной посмеивается.

Кроме Сёмы, ни с кем не разговариваю – лишь болтаю по пустякам в столовой – по причине, что местные отдыхатели либо скучные, либо неприятные. Паустовский, хотя и снабжал меня лекарствами в доброте своей, раздражает меня так же, как и 20 лет назад, – картонный человек, весь состоящий из придумочек и литературных историй, от которых нудно и скучно, не настоящий он.

Труды мои подвигаются вперед, но чем ближе они к окончанию, тем меньше в них толка.

Бедный рыжий кот, о котором писал тебе в предыдущем письме, – умер. Оказалось, у него была чумка в очень тяжелой форме.

Вчера ездил в Ливадию, один, без Сёмы, как большой. Водитель такси мне всю дорогу рассказывал историю Ялты, Ливадийского дворца, он, оказывается, окончил курсы гидов. Рассказывал он очень толково, но, говоря об архитектуре, почему-то сказал: «Это здание построено в стиле резонанс».

Катюша, сегодня немного потеплело, – 6°, и вместо снежной крупы накрапывает мелкий дождь.

Неотступно думаю о тебе, моя любимая, и мне кажется, была бы ты рядом со мной, и не стало бы астмы, и серого неба, и тяжелые мои мысли не были бы тяжелыми. Хорошая моя, любимая моя…

Я перебрался с первого этажа на третий, – и хотя по лестнице подыматься трудно, нет сырости в комнате и теплее гораздо. Из окна видно море, порт, вчера пришли два больших теплохода «Победа» и «Крым». На набережной полно пьяных, – это отдыхающие и больные из санаториев. Настроены они весьма задиристо.

Пишу тебе о мелочах, но ты ведь знаешь, чувствуешь, что все к тебе и с тобой. Сегодня воскресенье, почты нет, но почему-то уверен, что завтра получу твое первое письмо. Жду его очень, хочу все знать о тебе, тревожусь о твоем здоровье.

Целую тебя крепко, моя нежная, моя хорошая.

Твой Вася.

8 марта

Птиц тут великое множество, они поют, трещат, щелкают, щебечут, пускают трели, крутят хвостами, деловиты, оживлены, не обращают внимания ни на снежную крупу, ни на серое осеннее небо, ни на северный ветер, – вот пишущим книги с них и надо брать пример.

6

11 марта [1959, Ялта]

Милая Катюша, наконец получил твою записочку первую, а затем письмо.

Рад очень весточке первой.

Все не так, как ты пишешь, в Ялте нет еще весны. Хмуро, холодно было все время, последние два дня бушевал круглосуточный норд-ост: грохот, вой, кипарисы сгибаются, мечутся. А сегодня утром тихо и вроде потеплей, но облачно.

Я почти не хожу гулять, одышка, очень тяжело даже по ровному ходить, а тут всюду гористо. Семен Израилевич гуляет соло, а я сижу в комнате и пыхчу. Последние дни работаю плохо, смотрю в окно, тоска у меня.

Тут по-дурацки устроено – чтобы попасть в столовую, надо спуститься с третьего этажа, пройти по крутому подъему и снова по лестнице на второй этаж, и обратно опять на третий этаж. Это три раза в день, выходит 15