«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

этажей. Некоторым носят еду в комнату, а я все же сам хожу. Все не оставляет астма, хуже, чем в Москве, – что-то в этом сыром воздухе, какой-то, видно, раздражитель сидит. К врачу я, конечно, не хожу, хотя сестра уже три раза приходила за мной.

Хорошо, что заплатила ты на кладбище, передаст она [О-?]ле.

Из твоего письма узнал о Катином здоровье – она мне, конечно, не написала ни слова до сих пор.

Солнышко ты мое, ты совсем не напрасно рассчитывала, что, только лишь тронулся поезд, я думал о тебе и писал тебе. Так оно и было, – получила ли письмецо из Курска? И теперь ты со мной, и я думаю, думаю о тебе и пишу тебе. И когда работаю, и когда астма меня душит, и когда засыпаю, и когда сплю – ты всегда со мной, моя дорогая, хорошая. Так что не пиши – «напрасно я рассчитывала». И хотя мне здесь не совсем хорошо, я чувствую, что ты близко, и так радостно взять письмо твое с обратным ломоносовским адресом на конверте.

Как твои больные, очень мне хочется привет передать, Наташе особо, делаю это хотя бы мысленно.

Тут живет писательница Георгиевская, она подходит к моим соседям по столу и говорит им, что они счастливые – сидят со мной рядом. А дня 3 назад она ко мне подошла и сказала: «Я дала себе слово сказать вам – я плачу целые ночи над вашей книгой, это потому что ваше сердце самое доброе и чистое в мире». Я хотел ей сказать – есть у меня Катя, вы ее спросите, она вам кое-что может рассказать на этот счет. Но я помычал и ушел. Катенька, недоброе у меня сердце? Кто же я – брехун, обманщик? Знаю: какое сердце ни есть, а любит оно тебя, – Катерина.

Сёма тут много работает, волнуется очень, – не отступит ли Твар〈довский〉 от намерения напечатать его. Мне кажется, что не отступит[979]. Для Сёмы это будет событием огромной важности, – мне кажется, он станет и в жизни своей после этого события – лучше, выше, внутренне поднимется.

Видел тут кино, его показывают после ужина – «Мой дядя Хасинто»[980]. Посмотри, если где-нибудь идет оно в Москве, мне понравилось. Кутя, я все пишу, может, тебе надоело читать эту ялтинскую хронику?

Кормят тут невкусно – мясо три раза в день. Читал в столовой книгу отзывов – Лидия Никол〈аевна〉[981], Казакевич хвалят, а хвалить нечего.

Катюшенька, почему ж ты плохо чувствуешь себя, устаешь? Сходи к Берте Абрамовне, проверь давление. Как хочу, чтобы ты была спокойней, верила в хорошее впереди, чтоб была здорова.

Нашел себе здесь компаньона для игры в шахматы, он безногий румын, старичок – вот мы с ним поиграем. О том, кто кого, – напишу в следующем письме.

Вот из-за туч выглянуло солнце, теплое. А птицы продолжают трещать, вот смотрю на них твоими глазами, целую твои глаза, целую тебя,

твой Вася.

11 марта

7

12 марта [1959, Ялта]

Милая моя, хорошая Катюша!

Вчера отправил тебе письмо, сегодня получил от тебя новое и тотчас отвечаю. Если ведешь счет – это пятое.

Взволновало меня известие о звонке по телефону[982]. Неужели не понимаешь ты, что это горькая тревога, а не желание поплясать на тебе. Так мне кажется. Во всяком случае, очень прошу, вернее, категорически, не нужно никаких телефонных разговоров и встреч вам. Ничего, кроме мучительства, это тебе не принесет. Как не стыдно тебе писать мне, что письма твои нужны мне для каких-то посмеяний. Твои письма – моя жизнь, биение моего сердца, как ни горьки они. Ах, Катя, Катя, стыдно тебе должно быть писать мне такое. Поверь, ни один человек не прочтет твоих писем, клянусь тебе в этом. И не будем возвращаться к этому. Будь совершенно спокойна.

Ты пишешь дальше о Поле и ее истерике. Найди, пожалуйста, в себе силу сказать ей, чтобы она не клялась в любви, преданности и жалости, а доказала бы свою простую порядочность человеческую по отношению к тебе тем, чтобы не занималась грязными сплетнями и подглядыванием за каждым твоим движением, шагом. Неприятно мне о ней писать, унизительно, да что делать, я понимаю ведь.

От Кати-маленькой по-прежнему ни слова. Думаю, что ты права, – новые у нее беды и переживания.

Хорошая моя, все же мы сейчас вместе, и то, что я думал и хотел, уезжая, осуществилось – я с тобой, и крупицы счастья, которые приносят мне твои письма, драгоценны для меня.

Я глубоко, серьезно верю в наше с тобой будущее, есть оно у нас, общее, – твое и мое. Чуешь?

Вот уж и собираешься ты в Тарусу, нанимать дачу. О каких еще добрых новостях написала ты мне? Мне так хочется поддержать твою веру, твое сердце, мне так хочется видеть твои глаза счастливыми и спокойными. Если твой покой, счастье зависят от неизменности моей любви к тебе, будут у тебя и покой, и счастье.

Катюшенька, за этот день отчитаюсь перед тобой. Чувствовал я себя лучше и даже спустился с горы в город – смотрел, как кормят чаек, они удивительно ловко ловят в воздухе хлеб, кружа огромным живым бело-серым колесом над морем. Затем мы с Сёмой произвели покупки – набили авоську крымскими яблоками (ты их ела со мной – они не кислые), купили маслин местных, мелких, странного вкуса, купили изюма. Затем я сел на такси и поехал обратно, а Сёма, как молодой и здоровый, пошел в гору пешком. Затем я сразился в шахматы со стариком, о котором уже писал тебе, и победил его, был доволен.

Во второй половине дня парк наполнился «транзитными дроздами», их было множество великое. Сегодня утром ни одного нет, – полетели дальше. Воздух теплее сегодня, солнце часто выглядывает из облаков. Ночью я читал, читаю я допоздна, обычно до 2 – до половины третьего. Утром чувствовал себя лучше, помылся в ду́ше. Это достижение, т. к. из-за одышки последние дни трудно мне было мылиться и вытираться. Думаю, может быть, мне с сегодняшнего дня вообще лучше станет. Курю я меньше, чем в Москве, все примериваюсь – окончательно бросить. Не пью совсем. Тут собрался непьющий народ. Получил письмо твое. Пиши мне, моя родная, что бы ты ни писала, письма твои главное для меня, ими я здесь живу, для них здесь живу. Очевидно, числа 27-го я уеду, поэтому пиши мне так, чтобы последнее письмо послать из Москвы 20–21-го.

Сёма остается здесь еще на 4 дня после меня, и