Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

людей с дубинками, которые расплющивали лезущим пальцы и заставляли либо полностью отказаться от подъёма, либо остаться, где были. Преграды такого рода повторялись через промежутки, сколько Эбенезеру хватало зрения. Некоторые люди были вооружены не дубинками, а топориками и кинжалами. Между кольцами тоже не было безопасно – там и тут, например, встречались группы женщин, которые отвлекали взбирающихся от цели, постели и кушетки, расставленные подле столов с едой и вином, погружали тех усталых путников, что ложились, в подобное смерти оцепенение. В изобилии наблюдались беговые колёса и ложные указатели, сулившие вершину, но в действительности ведшие (как было отчётливо видно из долины) в пропасти, пустыни, джунгли, тюрьмы и приюты для умалишённых. Бессчётные путники натыкались на все имевшиеся препятствия. Те, кому удавалось миновать первую линию стражей – пробившись силой, отвлекая от себя внимание или с помощью ласк и прочих действий, приятных носителям дубинок – чаще, нежели нет поддавались женщинам, постелям, беговым колёсам и ложным указателям, а если избегали и их, то напарывались на следующее кольцо стражей, и так далее. Тем немногим счастливчикам, которые посредством приверженности какой-то одной технике или комбинации нескольких благополучно преодолевали самые удалённые препятствия, остальные неистово аплодировали, и иногда самого́ шума этих рукоплесканий хватало, чтобы лезущий сорвался с алебастра и рухнул ногами вперёд обратно в долину. Других, кто приближался к вершине, сбивали камни, пущенные из тех же рук, что недавно аплодировали. Третьих не побивали камнями, а попросту забывали о них. Из очень и очень немногих везунчиков, которые оставались в сохранности, одни были обязаны спасением густым розовым туманам, скрывавшим их как мишени, другие – собственно массиву пика, на который садились, а третьи – винограду и апельсинам, кои сбрасывались в толпу по её требованию.

Конечно, важнее всего было сначала выбрать правильную гору, но поскольку Эбенезер, сколько ни спрашивал, так и не получил исчерпывающего ответа, спустя какое-то время он сделал выбор наугад и начал карабкаться с остальными. Несомненно – поэт рассудил – взобравшийся разберётся, а достигнуть ли той вершины или иной – уже вполне достижение. Однако первым открытием на пути стало то, что препятствия выглядели вблизи намного солиднее, чем издали на взгляд того, кто никуда не взбирается: держатели дубинок, когда он до них добрался, оказались безобразнее и страшнее, находившиеся за ними женщины и топчаны – соблазнительнее, а указатели – вполне вызывающими доверие. По сути, единственное, что Эбенезер мог сделать – набраться храбрости и броситься на ближайших стражей, но не успел он изготовиться к такой попытке, как голос повелел его креслу вознестись на вершину, и Лауреат, не взбираясь вовсе, обнаружил себя сидящим на самом пике среди анахоретов.

Он выбрал одного из старейших и мудрейших, занятого подстриганием ногтей на ногах.

– Послушайте, сэр, вы сочтёте, что странно спрашивать с моей стороны, но не могли бы сказать, которая это гора?

– Вы меня подловили, – ответил патриарх. – Иногда я думаю, что одна, иногда – что другая. – Он усмехнулся и добавил сценическим шёпотом: – А какая разница?

– Как вы сюда попали, если не слишком дерзко с моей стороны осведомиться? – продолжил расспросы Эбенезер.

– Это не составило никакого труда, – ответил старик. – Я был здесь, когда гора росла. Я и мои дружки, мы поднимались вместе с нею. Нас никогда не свергнут, но могут поднять так высоко, что уже не увидят.

– Там, внизу, вам аплодируют, знаете ли.

Собеседник пожал плечами на манер Берлингейма.

– Здесь их не очень-то слышно. Я всегда думал, что дело в высоте и разреженности воздуха, но мне насрать, так оно или нет.

– Что ж, я безусловно завидую вам, – сказал Эбенезер. – Какой отсюда открывается вид!

– Вид и правда приятный, – согласился старик. – Практически вся картина как на ладони, и всё одинаково. Честно говоря, я устаю смотреть. Если вам нравится комфорт, то сидеть здесь удобнее, чем взбираться. Взбирайтесь, если вам нравится взбираться, так я скажу, а если нет, то и не нужно. На самом деле в этом мире наверху нет ничего, кроме красивой музыки; вы получите от неё удовольствие, если вас приучили любить подобные вещи.

– О, я всегда любил музыку!

– В самом деле? – безучастно спросил старик.

Эбенезер нагнулся взглянуть на боровшихся далеко внизу.

– Боже правый, ну не глупцы ли?! – воскликнул поэт. – И до чего невоспитанные! Толкаются и пускают друг в друга ветры!

– Им делать-то больше особо нечего, – заметил патриарх.

– Но вы же сами сказали: сюда незачем лезть!

– Да, и вообще куда-либо. Они могут с тем же успехом сидеть на месте и умирать.

– Я прыгну! – вдруг заявил Эбенезер. – Ни минуты больше не желаю на это смотреть!

– Нет никаких причин не сделать этого, как и причин сделать.

Лауреат не выказал новых поползновений совершить прыжок, сел на краю пика и вздохнул.

– Но ведь такая пустота ужасна, не так ли?

– Действительно, пустота, – ответил старик, – но в этом нет ничего плохого, как и ничего хорошего. К чему вздыхать?

– Почему бы и нет?

– И правда, почему бы и нет? – вздохнул старик, а Эбенезер обнаружил, что лежит в постели, тогда как над ним склоняется Ричард Соутер.

– Борода святой Вильгефортис[313], вот и наш новобрачный! Масло мальвы от дока Соутера не позволит смертному умереть!

– Жопу мою помаслите, – сказала одна из кухарок, возникшая возле кровати. – Он очухался от расторопши святой Сьюзи.

Соутер наскоро сосчитал пульс Эбенезера и влил ему в рот ложку какого-то сиропа.

– Что это за комната, и почему я в ней?

– Это одна из гостевых комнат Билла Смита, – ответил Соутер.

– Опиум! – вскричал Лауреат и в злобе сел. – Теперь вспоминаю!

– Да, клянусь подслеповатой брошенной старухой святой Одилией[314] – Тим Митчелл дал вам опиум, чтобы вы отдохнули. Но вы вообще были так больны, что смерть стояла у дверей.

– Этот человек будет моей смертью, нечаянно или нарочно. Где он сейчас?

– Тимоти? А, он давно уехал к отцу, обратно в графство Калверт.

– Вероломный друг! – пробормотал поэт, потом чуть помедлил и страдальчески рухнул на подушку. – Боже, я забыл, что женился! Где Сьюзен, и что она сказала о моей болезни в нашу брачную ночь? Потому что день уже следующий, насколько я понимаю…

Кухарка рассмеялась:

– День плюс три недели, пока вы томились между жизнью и смертью!

– Что касается миссис Кук, – ответил Соутер, – я не могу судить о её чувствах, потому что как только мы уложили вас в постель, она уехала к капитану Митчеллу под надзором Тимоти. Возможно, он потрудился за вас.

– Обратно к Митчеллу?!

– Да, вы же знаете, по закону она обязана