Боспор Киммерийский и Великая степь - Юрий Алексеевич Виноградов

современные исследователи практически единодушно считают, что монгольских черт в материальной культуре Золотой Орды очень немного[251]. Как признает Г. М. Крамаровский, в археологических материалах кочевнических комплексов основных ордынских территорий XIII–XIV вв. монгольский компонент трудно уловим[252]. Самый наглядный археологический признак этнополитических перемен этого времени в степях региона можно связать с исчезновением традиции ставить на курганах «каменные бабы», что, в свою очередь, диагностирует уничтожение культуры половецкой аристократии[253]. Есть веские основания считать, что монгольские отряды, оседая в иноэтничной среде, как правило, утрачивали свой язык и веру; в Золотой Орде постепенно усилилась роль кыпчацко-половецкого этноса[254]; в степи господствовали диалекты кыпчацкого тюркского языка, а после 1380 г. отюречивается и двор[255]. Тем не менее, ордынскую культуру нельзя назвать ни монгольской, ни кыпчацкой. Она сформировалась на основе интенсивного взаимодействия старой кочевнической половецкой линии и новой центральноазиатской, отобранной и адаптированной к потребностям единой империи[256]. Среди характерных нововведений этого времени можно назвать седло монгольского типа, детали конского снаряжения, убранство всадника (воинская шапка и пояс), пайцзы и т. д.[257] По моему мнению, история монгольского завоевания и формирования культуры Золотой Орды дает материал не только для понимания последствий монгольского завоевания[258], но и для серьезного теоретического осмысления этих процессов в более широком контексте.

В научной литературе о кочевниках юга России не очень часто обращают внимание на одно, на мой взгляд, очень важное обстоятельство. После миграции, связанной с татаро-монголами, имело место еще одно передвижение кочевников. Выше уже было сказано (см. гл. 2, разделы «Кочевые империи» и «Динамика степей Евразии»), что в конце XVI в. степи Джунгарии покинули ойраты, предки современных калмыков, направившиеся по степному коридору на запад. Как полагают специалисты, в начале XVII в. к границам России прикочевало около 280 тыс. выходцев из Джунгарии[259]. Трудно сказать, какими могли быть последствия этого переселения, если бы не существовало единое Русское государство и вообще военный баланс между степняками и оседлым населением не изменился коренным образом, но этот вопрос заслуживает специального рассмотрения.

Номады и оседлые народы. Соперничество на поле боя

Выше уже неоднократно говорилось, что номады по причине своей военной силы и мобильности во все времена создавали очень большие проблемы для соседних оседлых народов и государств постоянными набегами или даже масштабными завоеваниями. Оценивая такое положение, следует сразу же решительно отказаться от бытующего представления, что победы кочевнических армий достигались их подавляющим численным перевесом. Факты говорят как раз об обратном. Даже успех татаро-монголов, как было сказано в предыдущем разделе книги, крылся совсем не в сверхмногочисленности их войск[260]. Дело здесь в ином, и, прежде всего, в том, что культура номадов до известной степени вообще носит милитаризированный характер. Можно полагать, что эта особенность возникла изначально, с момента сложения кочевничества как особого хозяйственно-культурного типа, во всяком случае, уже у скифов труд воина, как свидетельствует Геродот, почитался выше всех других, считался благородным (Herod. II. 167). Ту же самую мысль Аммиан Марцеллин выразил в отношении аланов: «Все, кто по возрасту и полу не годятся для войны, держатся около кибиток и заняты домашними работами, а молодежь, с раннего детства сроднившись с верховой ездой, считает позором для мужчины ходить пешком, и все они становятся вследствие многообразных упражнений великолепными воинами» (Amm. Marc. XXXI. 2. 20). Более того, по существовавшим у номадов представлениям очень высоко ценилась смерть в бою[261]. Для подтверждения справедливости этого утверждения приведу еще одну цитату из сочинения Аммиана Марцеллина: «Как для людей мирных и тихих приятно спокойствие, так они (аланы. — Ю. В.) находят наслаждение в войнах и опасностях. Счастливым у них считается тот, кто умирает в бою, а те, что доживают до старости и умирают естественной смертью, преследуются у них жестокими насмешками, как выродки и трусы» (Amm. Marc. XXXI. 2. 22). В «Сокровенном сказании монголов», рассказывающем о жизни Чингис-хана до той поры, когда он стал единственным правителем степной империи, по этому поводу сказано (§ 190):

Разве не лучше для воина-мужа

В битве погибнуть и кости сложить свои

Рядом с сайдаком и луком своим?

(Пер. С. А. Козина)

Постоянная готовность к защите своих стад и кочевий от нападений противника или, наоборот, к набегам на соседние земли — специфические особенности жизнедеятельности кочевых обществ[262]. Развитие военной организации у кочевников, как справедливо отметил В. М. Массон, «по существу органически вошло в образ жизни»[263], а война, как считают некоторые исследователи, стала для них своего рода промыслом[264].

Кочевническая экономика, в принципе, обеспечивала прекрасную основу для проведения стремительных походов — стада выносливых, неприхотливых и прекрасно подчиняющихся человеку лошадей. Не может быть ни малейшего сомнения также и в том, что боевые качества конников-номадов, так сказать, родившихся в седле и с детства привыкших стрелять из лука, сражаться копьем и т. д., следует признать очень высокими[265]. Плано Карпини писал о монголах, что «все они от мала до велика суть хорошие стрелки, и дети их, когда им два или три года от роду, начинают ездить верхом и управлять лошадьми и скачут на них, и они учатся пускать стрелы, ибо они очень ловки, а также смелы»[266]. Чуть ниже итальянский путешественник отметил, что девушки и женщины у монголов тоже ловко скачут, и ему приходилось видеть, что они носили колчаны и луки.

Рис. 5. Скифы в бою (рисунок М. В. Горелика)

Отряды столь искусных воинов, имеющих достаточное количество запасных (заводных) коней, в самые краткие сроки могли преодолеть большие расстояния и нанести удар по противнику в самом уязвимом месте и в самое неожиданное для него время. Неудивительно, что именно фигура воина-всадника стала символом степного номадизма, метафорой той необузданной силы, которая время от времени обрушивалась на мир оседлой цивилизации[267]. Ни в коем случае не стоит считать, что эти всадники были вооружены лишь самодельными луками и копьями. Напротив, даже у скифов, основную массу войска которых составляли конные лучники[268], уже в VI в. до н. э. появилась тяжеловооруженная панцирная конница (рис. 5). Позднее тяжеловооруженных конных воинов, у которых доспехами были защищены также и их кони, стали называть катафрактрариями. Само это слово в переводе с древнегреческого можно перевести как «прикрытый доспехами». Традиция этой системы вооружения, несомненно, происходит с востока, хотя в научной литературе не утихают споры о времени