Медный Всадник. Поэмы - Александр Сергеевич Пушкин

шум гостей,

Не ходит чаша круговая…

И видит он среди гостей

В бою сраженного Рогдая:

Убитый, как живой, сидит;

Из опененного стакана

Он, весел, пьет и не глядит

На изумленного Руслана.

Князь видит и младого хана,

Друзей и недругов… и вдруг

Раздался гуслей беглый звук

И голос вещего Баяна,

Певца героев и забав.

Вступает в гридницу Фарлаф,

Ведет он за руку Людмилу;

Но старец, с места не привстав,

Молчит, склонив главу унылу,

Князья, бояре — все молчат,

Душевные движенья кроя.

И всё исчезло — смертный хлад

Объемлет спящего героя.

В дремоту тяжко погружен,

Он льет мучительные слезы,

В волненьи мыслит: это сон!

Томится, но зловещей грезы,

Увы, прервать не в силах он.

Луна чуть светит над горою;

Объяты рощи темнотою,

Долина в мертвой тишине…

Изменник едет на коне.

Пред ним открылася поляна;

Он видит сумрачный курган;

У ног Людмилы спит Руслан,

И ходит конь кругом кургана.

Фарлаф с боязнию глядит;

В тумане ведьма исчезает,

В нем сердце замерло, дрожит,

Из хладных рук узду роняет,

Тихонько обнажает меч,

Готовясь витязя без боя

С размаха надвое рассечь…

К нему подъехал. Конь героя,

Врага почуя, закипел,

Заржал и топнул. Знак напрасный!

Руслан не внемлет; сон ужасный,

Как груз, над ним отяготел!..

Изменник, ведьмой ободренный,

Герою в грудь рукой презренной

Вонзает трижды хладну сталь…

И мчится боязливо вдаль

С своей добычей драгоценной.

Всю ночь бесчувственный Руслан

Лежал во мраке под горою.

Часы летели. Кровь рекою

Текла из воспаленных ран.

Поутру, взор открыв туманный,

Пуская тяжкий, слабый стон,

С усильем приподнялся он,

Взглянул, поник главою бранной —

И пал недвижный, бездыханный.

Песнь шестая

Ты мне велишь, о друг мой нежный,

На лире легкой и небрежной

Старинны были напевать

И музе верной посвящать

Часы бесценного досуга…

Ты знаешь, милая подруга:

Поссорясь с ветреной молвой,

Твой друг, блаженством упоенный,

Забыл и труд уединенный,

И звуки лиры дорогой.

От гармонической забавы

Я, негой упоен, отвык…

Дышу тобой — и гордой славы

Невнятен мне призывный клик!

Меня покинул тайный гений

И вымыслов, и сладких дум;

Любовь и жажда наслаждений

Одни преследуют мой ум.

Но ты велишь, но ты любила

Рассказы прежние мои,

Преданья славы и любви;

Мой богатырь, моя Людмила,

Владимир, ведьма, Черномор,

И Финна верные печали

Твое мечтанье занимали;

Ты, слушая мой легкий вздор,

С улыбкой иногда дремала;

Но иногда свой нежный взор

Нежнее на певца бросала…

Решусь; влюбленный говорун,

Касаюсь вновь ленивых струн;

Сажусь у ног твоих и снова

Бренчу про витязя младого.

Но что сказал я? Где Руслан?

Лежит он мертвый в чистом поле;

Уж кровь его не льется боле,

Над ним летает жадный вран,

Безгласен рог, недвижны латы,

Не шевелится шлем косматый!

Вокруг Руслана ходит конь,

Поникнув гордой головою,

В его глазах исчез огонь!

Не машет гривой золотою,

Не тешится, не скачет он,

И ждет, когда Руслан воспрянет…

Но князя крепок хладный сон,

И долго щит его не грянет.

А Черномор? Он за седлом,

В котомке, ведьмою забытый,

Еще не знает ни о чем;

Усталый, сонный и сердитый

Княжну, героя моего

Бранил от скуки молчаливо;

Не слыша долго ничего,

Волшебник выглянул — о диво!

Он видит: богатырь убит;

В крови потопленный лежит;

Людмилы нет, всё пусто в поле;

Злодей от радости дрожит

И мнит: свершилось, я на воле!

Но старый карла был неправ.

Меж тем, Наиной осененный,

С Людмилой, тихо усыпленной,

Стремится к Киеву Фарлаф:

Летит, надежды, страха полный;

Пред ним уже днепровски волны

В знакомых пажитях шумят;

Уж видит златоверхий град;

Уже Фарлаф по граду мчится,

И шум на стогнах восстает;

В волненьи радостном народ

Валит за всадником, теснится;

Бегут обрадовать отца:

И вот изменник у крыльца.

Влача в душе печали бремя,

Владимир-солнышко в то время

В высоком тереме своем

Сидел, томясь привычной думой.

Бояре, витязи кругом

Сидели с важностью угрюмой.

Вдруг внемлет он: перед крыльцом

Волненье, крики, шум чудесный;

Дверь отворилась; перед ним

Явился воин неизвестный;

Все встали с шепотом глухим

И вдруг смутились, зашумели:

«Людмила здесь! Фарлаф… ужели?»

В лице печальном изменясь,

Встает со стула старый князь,

Спешит тяжелыми шагами

К несчастной дочери своей,

Подходит; отчими руками

Он хочет прикоснуться к ней;

Но дева милая не внемлет

И очарованная дремлет

В руках убийцы — все глядят

На князя в смутном ожиданьи;

И старец беспокойный взгляд

Вперил на витязя в молчаньи.

Но, хитро перст к устам прижав,

«Людмила спит, — сказал Фарлаф: —

Я так нашел ее недавно

В пустынных муромских лесах

У злого лешего в руках;

Там совершилось дело славно;

Три дня мы билися; луна

Над боем трижды подымалась;

Он пал, а юная княжна

Мне в руки сонною досталась;

И кто прервет сей дивный сон?

Когда настанет пробужденье?

Не знаю — скрыт судьбы закон!

А нам надежда и терпенье

Одни остались в утешенье».

И вскоре с вестью роковой

Молва по граду полетела;

Народа пестрою толпой

Градская площадь закипела;

Печальный терем всем открыт;

Толпа волнуется, валит

Туда, где на одре высоком,

На одеяле парчевом

Княжна лежит во сне глубоком;

Князья и витязи кругом

Стоят унылы; гласы трубны,

Рога, тимпаны, гусли, бубны

Гремят над нею; старый князь,

Тоской тяжелой изнурясь,

К ногам Людмилы сединами

Приник с безмолвными слезами;

И бледный близ него Фарлаф

В немом раскаяньи, в досаде,

Трепещет, дерзость потеряв.

Настала ночь. Никто во граде

Очей бессонных не смыкал;

Шумя, теснились все друг к другу;

О чуде всякой толковал;

Младой супруг свою супругу

В светлице скромной забывал.

Но только свет луны двурогой

Исчез пред утренней зарей,

Весь Киев новою тревогой

Смутился! Клики, шум и вой

Возникли всюду. Киевляне

Толпятся на стене градской…

И видят: в утреннем тумане

Шатры белеют за рекой;

Щиты, как зарево, блистают,

В полях наездники мелькают,

Вдали подъемля черный прах;

Идут походные телеги,

Костры пылают на холмах.

Беда: восстали печенеги!

Но в это время вещий Финн,

Духов могучий властелин,

В своей пустыне безмятежной,

С спокойным сердцем ожидал,

Чтоб день судьбины неизбежной,

Давно предвиденный, восстал.

В немой глуши степей горючих,

За дальней цепью диких гор,

Жилища ветров, бурь гремучих,

Куда и ведьмы смелый взор

Проникнуть в поздний час боится,

Долина чудная таится,

И в той долине два ключа:

Один течет волной живою,

По камням весело журча,

Тот льется мертвою водою;

Кругом всё тихо, ветры спят,

Прохлада вешняя не веет,