Свой остров - Ааду Хинт

прямо-таки сказочную ценность: если я тысячу, много тысяч раз потру дяде спину, то у меня будет уже столько денег, что когда я сложу их с деньгами отца и других мужиков, то Маак продаст нам Пааделайд насовсем.

В субботний вечер на столе у нас были блины или крупяная каша. Когда ждали домой отца и Яагупа, то мать пекла в печи хлебцы с кусочками мяса внутри, Элиас не возражал. И все же ему больше нравилась перловая каша, и чтобы масляный глазок был. Но истинной радостью для дяди и моей матери был разговор во время еды. Перед пааделайдскими женщинами и в глаза Элиасу мать называла историю с переселением в Канаду дуростью (разве кто видел портного не хромца и на голову крепкого), но тут, сидя вдвоем за столом — у нас в доме не было такого, чтобы дети вмешивались в разговоры старших, — оставшись вдвоем с Элиасом, именно мама первой заводила разговор о Канаде.

— И когда же ты, Элиас, увезешь нас из этой юдоли земной в землю Ханаанскую?

— Ты хотела сказать — в Канаду, деточка. И «юдоль земная» не совсем подходящее слово, хотя бы сейчас, когда ты так хорошо разварила крупу, что того и гляди язык проглотишь!

— Какая деточка! Дочка уже взрослая и парень за юбкой!

— Для меня вы все дети. Разве я могу вас куда-то увезти, особо теперь, когда мужики на вывозе камней деньгу зашибают!

— Ты сшил госпоже из мызы красивое платье по заграничной моде, вот и поговорил бы, чтобы барон продал нашим мужикам Пааделайд насовсем. Хоть бы дворами отдельными...

— И Пихланука — самым первым?! Нет, Рахель, чего это я буду говорить, если собираюсь увезти вас отсюда. Да и помогут ли мои слова. Барон в деревне насовсем не продаст и хуторской-то надел.

— Но в других мызах продают. Мужики говорят, что в Пярнумаа и в округе Риги будто целые деревни откупились от мызы.

— Другие мызники продают, но Маак не продаст. У Маака тот же расклад, что у немецкого императора. Давно ли Германия отняла у Франции Эльзас-Лотарингию, большое там дело отобрать у России Прибалтику. Нет, Маак не станет продавать земли. Он считает их родными землями, а для вас эта земля — истоптанная.

— Истоптанная?

— А какая же? Сколько тут за эти века прошло властителей, сколько войн, сколько раз чума и голод истребляли людей. А сколькие еще по этой истоптанной земле пройдут с разгромом! Нет тут у людей ни своего эстонского имени, ни разумения, ни веры своей — все навязано чужаками силой.

— И твоя вера, твое «Евангелие бедного грешника» тоже?

— Моя вера, она, сказать по правде, — безверие. Никому и ничему не верь.

— Выходит, и я не должна тебе верить, когда ты о своей Ханаанской земле — о Канаде — говоришь?

— А верить и нельзя! Дойди сама до ясности, вру я или нет! Возьми перо и напиши канадскому правительству, мол, есть ли у вас там в провинции Британская Колумбия такой порядок, что на основе закона homestead’а всякому приезжему дают бесплатную землю. И что если он лет десять прожил по закону homestead’а и возделал землю, то получает ее насовсем, без всякой доплаты. Пиши, пиши прямо сейчас, я переведу, укажи свое имя и адрес, через месяц придет ответ, и узнаешь, пускаю ли я тебе в благодарность за твою сегодняшнюю баню и кашу — пыль в глаза или правду говорю. Пока самое время, пока — еще можно более или менее быть уверенным, что цензор твое письмо не задержит, если ты в нем, конечно, царя клясть не станешь и апостольскую веру не тронешь, письмо твое дойдет до Канады и ответ придет. А если, скажем, Пааделайд, как того желает Маак, подпадет под власть Германии и на цензорскую службу и на кордоны поставят людей веры еще более правой, чем православная, они твое письмо задержат, а тебя за это письмо упрячут за решетку.

— Не пугай!

— А чего пугать. Такие времена бывали и еще могут вернуться. В нынешней России уже одно хорошо, что людям позволено в государстве передвигаться и за его границы уходить. Мальтсвет ушел со своими единоверцами в Крым, а сколько хийумасцев переселилось во Владивосток, мухуские мужики дюжинами работают на американских Великих озерах, бывает, даже капитанами. Пока в Российской империи человек уже не является прямым невольником государства, а долго ли такие благоприятные ветра продлятся, этого никто не скажет.

— По-твоему, так все эстонцы в Канаде разместятся?

— Там разместится несколько таких народов, и еще земля останется. Только кто же станет народ перевозить? Кто растолкует всему народу, что живет он на истоптанной земле? Кто втолкует мульгимааскому[20] хуторянину, который своим тяжким трудом в батрацкой кабале собрал столько денег, что сумел выкупить себя у барона — не все же бароны Мааки, — кто разъяснит этому мульгимааскому хуторянину, что его бесценный, по́том и кровью выкупленный надел есть и останется истоптанной землей? Этот мульк[21] поет песню Койдулы[22], что «родина — любовь моя, тебя я не оставлю» — хотя сама Лидия вышла замуж за латыша и переселилась в Кронштадт. Этот мульк восторгается своим отечеством, своей выкупленной землей, он читает «Три патриотические речи» Якобсона[23] и надеется, что на земле, которую семь столетий назад поработили, превратили в истоптанную, что на этой земле, встав на свои ноги, опираясь на свою армию, однажды родится Эстонское королевство. И если такой, как я, портной попробует втолковать мульку, что его надежда на Эстонское королевство бесплодна, что это — пустое наваждение, мираж, то владелец этой выкупленной земли не то что не поставит передо мной миску с кашей, а на дверь укажет и собак еще натравит.

— Значит, думаешь, перед тобой каша с масляным глазком только потому, что Маак не совершает с нами купчую на Пааделайд?

— Вот и угодила ниткой в игольное ушко! Да если вы получите насовсем Пааделайд, то мне останется лишь надеяться на нетопленую баню.

— А я все равно приду тебе тереть спину, — наверное, сказал я, решив, что иначе лишусь своих копилочных копеек.

Думал ли я так? И сказал ли я это? И так ли точно разговаривали мама и старый Элиас? И вообще стал бы в моем возрасте малец так долго