Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

слов-знаков, снова нахожу сейчас, читая «Федона». Такой же тайнописью была и иерография, которой мы занимались с Лёней и из которой затем возникла моя «Тайнопись знаков» и Лёнина «Теория слов». Раймунд Луллий, Лейбниц — тоже интересовались магической наукой: непонятными соотношениями бессмысленных знаков. Они чувствовали их реальность.

Может быть, эта магия лежит в основе мысли. Мысль — чудо: бессмысленный знак получил значение. Это по содержанию. При совершении этого чуда рождается душа.

Это чудо творения мира: пустой, ничего не обозначающий знак стал реальностью. И одновременно: из содержаний сознания возникла душа. Содержание души — не душа. Она возникла в своем содержании, но из ничего, как Бог сотворил из ничего небо и землю.

Монады Лейбница обладают только двумя способностями: представления и влечения. Может быть, это самое правильное — двойственное деление души. Душа возникает, покидая себя, оставляя свои представления, то есть увлекаясь, и в этом увлечении только существует. Оттенки же и характеры этого влечения называются чувством, желанием, волей, мышлением и т. д. Всех этих оттенков всё равно не перечислить. Уже мышление различается: смутное, непроизвольное — предтеча мысли — и ясное, и иногда трудно найти в них что-либо общее. Иногда непроизвольное мышление ближе к чувству или желанию, чем к ясному мышлению. Здесь не может быть точного разделения, и теория трех способностей очень грубо искажает душу.

В первый же день сегодня нарушил 1, 4 и 7-е правила. Поэтому возникло некоторое уныние: от омерзения к себе. Может, это главный источник уныния. Как излечиться от него?

— «Нагнуться в глубину золотистым или темно-синим глазом и понять: я тот».

У Введенского есть поиски души: почему я не орел, почему не ковер Гортензия. Хлебников нашел бы, что он и орел, и ковер Гортензия. Его заполняет содержание души. Может быть, поэтому и необходимо соединять возвышенное с низким (Гаусс: теория чисел и землемерие). Поэтому у него нет самой души, только ее содержание.

Я читал «Многообразие религиозного опыта» Джеймса и внезапно заметил, что лампа светит тускло, ощутил, как протягиваются щупальцы с того света, и сейчас они захватят меня и станут душить, и в груди будет стеснение и тоска. Я закурил: выходить в коридор курить не буду, там станет еще страшнее. Надо читать Евангелие, лучше молиться, но как молиться в этом состоянии? Ничтожество всего, всех дел, мировой космический провинциализм.

Евангелие от Матфея 22:2–13. У Матфея нет последнего заключения: на пир пришел человек не в праздничной одежде и за это был отдан на истязание.

Евангелие не признает справедливости, абстрактного равенства: Марфа и Мария, работники на винограднике, блудный и добрый сын. Поэтому и надо радоваться, когда меня осуждают.

Бессмертие надо заслужить. Как? Найти свою душу, чтобы вернуть/отдать ее Богу.

Пять или шесть лет у меня было сомнение (с августа 1934 года). Я знал, надо немного слицемерить, сказать себе: я верю, и вера вернулась бы. Но вера, основанная на лицемерии и лжи, хуже неверия. Надо было ждать или стараться что-то делать. Я старался, но, по-видимому, не так, как надо, и мало, я больше ждал. И она вернулась, пришла сама.

{Скорее, так: как Гоголь, я мог сказать: в Христе такая мудрость, что умом я понимаю: так мог говорить только Богочеловек, но веры нет. И еще: в ночь на 17 августа 1934 года вестники улетели, через семь лет вернулись. Был ли я эти семь лет не верующим? Во всяком случае, неверующим я не был. Я искал, ждал и иногда чувствовал: как бы скрытый от меня или за моей спиной, но Он есть.

По-настоящему, то есть для Бога, человек или верит, или не верит. Но так как бывает, что человек воображает, что верит, хотя и не верит, а только желает желать верить, или желает не верить, или думает, что не верит, хотя верит, то есть верит, но не знает, что верит, то у людей есть четыре категории: верующий, не неверующий, не верующий, неверующий. До некоторой степени эта классификация совпадает с следующей: активно верующий, пассивно верующий, адиафора в отношении веры или пассивно неверующий, активно неверующий. Самая худшая категория, может, даже не четвертая, а третья; активно неверующий может стать активно верующим, а пассивно неверующий ничем не станет. Так вот, к последним двум категориям я никогда не принадлежал, во всяком случае, с весны 1911-го. Различие же первой и второй категории можно определить так: чувствую я или не чувствую присутствие вестников. В ночь на 17 августа 34 года вестники меня покинули, через семь лет вернулись.

Затем, второе: и у активно, и у пассивно верующего бывают состояния актуальной и неактуальной веры. Но и в неактуальной пассивной вере сохраняется ощущение моей абсолютной инвариантности, и дает ее — Бог. У пассивно верующего бывают актуальные состояния веры, но реже, чем у активно верующего. Они были у меня, хотя и нечасто, и после того, как вестники меня покинули. И последнее: в наиболее актуальном состоянии веры часто кажется, что уже давно, может, никогда еще не было такой сильной веры; может даже показаться, что я вообще впервые узнал, что такое вера. В то время — в самом конце ноября или в декабре 1941-го — у меня было актуальное состояние веры. Поэтому я и написал: вернулась вера.}

Почему я не крещусь? Потому что мне нравятся храмы, обряды, традиции. Крестившись, я бы потерял чистоту веры. Было бы больше радости и молитвы, но к истине затесалась бы фальшь.

Положивший руку на плуг и оглядывающийся назад неблагонадежен для Царствия Божия. Я не могу не оглядываться назад и не представляю себе, что когда-либо смогу не оглядываться назад. Я могу день, месяц, год не оглядываться назад, но на всю жизнь отказаться не могу. Это последняя степень, и Евангелие не говорит, что она обязательна. Всё, что сотворил Бог, хорошо: и еда, и питье, и водка, и празднолюбие. Но если бы я достиг и предпоследней степени, но подумал: вот есть для меня еще последняя степень, и не постарался бы достичь ее, то в этом уже был бы грех. Греха нет в том, чтобы любить поесть и выпить, даже напиться, если это не делается непреодолимой страстью. Грех состоит в том, что, подумав: в этом нет греха и это даже хорошо, но было бы еще лучше не делать его, — и подумав так, не постараться исполнить. Я не знаю, большой ли это грех или нет, но если в чем-либо хорошем явилась мысль о лучшем, то не последовать этому всё