Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

Комнаты, комнаты, комнаты, кто их может сосчитать. И во всех комнатах дорогие картины, статуи, чудесные скульптуры и повсюду куски золота, серебра и слоновой кости. Целый мир подарков польским королям. Инвалид рассказывает нам, от кого и для кого были вручены подарки. Одна вещь запомнилась мне. Это стол из маленьких кубических кусочков яркого мрамора. Стол настолько искусно сработан, что люди не могут от него оторваться. Вот как папство одарило польского короля. Мне кажется, подарков было больше, чем вещей, которые король купил сам…

Вот комнаты, где когда-то жил Наполеон. Его позолоченная постель украшена балдахином. Здесь всё сделано из золота и серебра. И всё осталось так, как оставил Наполеон.

Помимо комнат, сильное впечатление на меня произвели подземные и верхние переходы, прогулочные переходы, даже на стенах над колоннами.

А поляки интересуются каждой мелочью. Обо всём расспрашивают инвалида и вздыхают, и стонут по всякому поводу. Да полякам есть о чём вздыхать и стонать, столько богатств попало в «панские» руки. Отнимая у них землю, их богатства, их лишают свободы, независимости и доводят до состояния рабства. Я им сильно сочувствую.

Вот я уже иду по лесу и вижу перед собой чудо за чудом. Греческий амфитеатр. Шумит лес, журчит река и поют птицы. Под открытой крышей находится театр, и, что ещё более удивительно, большой театр находится на одном берегу реки, а круглый театр на сотни мест — на другом. Здесь часто играют лёгкие польские оперетты. Наверное, вечером в таком театре будет очень интересно.

Выйдя из Королевского парка, сразу замечаешь дворец Бельведер с большой статуей Аполлона. Это тоже королевский дворец, но он уже не так интересен, и я прошёл его быстро.

На обратном пути я остановился возле Варшавского университета. Проходя мимо, я заметил гимназию, музей и библиотеку.

Я спустился к входу и почувствовал себя так, словно попал из Европы в Азию. Мне открылся новый мир. Мир, полный бед, страданий, невзгод, голода, пьянства. Маленькие узкие, извилистые переулки с очень старыми домами, которые выглядят так, словно разваливаются. Я видел дыры и трещины во многих стенах. Дыры вместо дверей, камни вместо лестниц. Окна маленькие и часто разбитые, чем-то заколоченные. Странные гравийные дороги, старые деревянные лестницы. Все комнаты забиты. Люди здесь живут очень тесно. В коридорах сыро и грязно, воняет. Люди здесь одеты в обноски и часто бывают пьяными. В подвалах расположено множество грязных магазинов, старых темных комнат, а также ресторанов и кофеен…

Здесь процветает варшавская бедность. Преступный мир Варшавы. Оттуда я перешёл в еврейскую нищету, на улицу Смоча. Десятки переулков в нищете, тесноте, грязи, спёртом воздухе, голоде, нужде, депрессии. Евреи в трансе, женщинам нечем кормить детей, а дети на улице бледные, злые и с такими странными глазами.

Я думаю, что у большого города есть свои хорошие стороны, но есть и тёмные места. А вопиющая бедность — это самое страшное. Самое чёрное пятно на ткани великого города. Только в большом городе можно рисовать в одном районе — красивые Иерусалимские аллеи, а в другом — бедную и грязную улицу Смоча.

Еврейская Варшава пятьдесят лет назад

Когда я приехал в Варшаву в 1895 году, среди евреев и особенно среди еврейских рабочих не было ни национального, ни социалистического движения. Были социалистические польские группы, в которых были и евреи, но на общей еврейской улице о них не было слышно. Евреи были организованы только в общине (гмине) и частично вокруг хасидских раввинов. Варшавские евреи были разделены на немцев (реформаторов), хасидов и литваков. У первых была своя синагога, свой проповедник, своя библиотека и свои отдельные религиозные школы. В то время они получали современное европейское образование в частных или государственных школах. Они считали польский своим родным языком, Польшу своим отечеством, а себя считали поляками «веры Моисеевой» … Одевались они совершенно по-европейски. Их главной целью было вести себя таким образом, чтобы евреев в них ни при каких обстоятельствах не узнавали. И хотя по численности они представляли незначительное меньшинство, ни в коем случае не более пяти процентов, тем не менее, благодаря своей «европейскости» и образованности, для широкой публики они фактически были официальными представителями всех евреев в Варшаве, а значит, и во всей Польше. Подавляющее большинство варшавских евреев составляли хасиды, они группировались вокруг различных раввинов. У них были свои отдельные синагоги. Их образование было чисто религиозным, язык — идиш с польским акцентом, они считали себя именно евреями. Они были очень набожны, даже фанатичны, и в общем смысле очень отсталые — хотя в те времена современные ветры уже начали дуть. На горизонте еврейской Варшавы начали работать Слонимский[86], Чоколов, Перец[87]. Все они поставили себя на службу простым людям. Глубоко в душе они ненавидели «поляков веры Моисеевой» из-за их ассимиляционистских и, внутренне, антиеврейских взглядов.

В это время прибыл новый «еврейский элемент», который сразу начал играть важную культурную и экономическую роль в еврейской жизни Варшавы. Это были изгнанные из Москвы евреи, которые привезли с собой в Варшаву свои связи и имущество и открыли широкие возможности для польской промышленности и торговли, отвоевав для них обширные земли России, Кавказа и Сибири. Оживление произошло во всей польской жизни. Здесь русские евреи стояли на более высоком уровне, чем местные евреи, как хасиды, так и «немцы». Они уже были испытанными евреями, пострадали за своё еврейство, принесли жертвы. Они внесли в варшавскую жизнь новые понятия, понятия о большой ответственности евреев перед евреями, о широкой благотворительности, о современных и в то же время хороших евреях. Также некоторые из них были в полном смысле слова меценатами искусства, литературы и образования.

Среди польских евреев было много богатых людей, были среди них даже миллионеры. В то время, когда среди очень богатых евреев-реформаторов наблюдалась тенденция ещё дальше отойти от еврейского народа и, возможно, опозорить себя и всю семью в глазах соплеменников, среди очень богатых хасидов наблюдалась противоположная тенденция: объединяться в более тесном контакте с Израилем в целом, более благосклонно относясь к бедным братьям, протягивая щедрую руку обществу. Хасидизм привил им широкую демократию. Они не отделяли себя от бедноты, а, наоборот, вошли с ней в близкий контакт. На все их торжества, гулянки и праздники к ним приходили бедные братья — хасиды того же раввина, и миллионеры вместе с нищими бедняками, пели, танцевали, радовались, а хозяин дома приветствовал всех с щедростью и уважением. Если кому-то удалось