Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

менее чудесными» (non minus miraculosa) деяниями пророчицы[256]. Генрих фон Горкум полагал, что Жанна, как и Дебора, спасет свой народ[257]. Так же считала и Кристина Пизанская[258]. А Жан Дюпюи, напротив, заявлял, что военные свершения Девы значительно более удивительны, нежели действия библейской героини, которая «лично никогда не участвовала в сражении»[259].

Впрочем, ветхозаветная пророчица была далеко не единственным персонажем, с которым сравнивали Жанну д’Арк cторонники дофина весной и летом 1429 г. Жак Желю, к примеру, использовал образ пророка Самуила[260], а Жан Жерсон – Иуды Маккавея и Моисея[261]. Генрих фон Горкум уподоблял девушку Давиду, Иосифу, Моисею и Гедеону[262]. Кристина Пизанская также упоминала Моисея и Гедеона[263]. Выбор этих героев был, на мой взгляд, далеко не случайным. Всех их объединяло нечто общее – то, что имело для сторонников дофина Карла особое значение в политической обстановке, сложившейся во Франции. Все они являлись предводителями своего народа, сражались за его освобождение и чаще всего руководствовались откровениями, полученными Свыше. Таким образом, они представляли тот особый тип библейских пророков, характерный прежде всего для Ветхого Завета, который отличали способность и желание действовать, активно вмешиваться с Божьей помощью в ход событий и изменять их ход к лучшему, когда никто ни на что уже не надеется[264].

Тип «активного» пророка был хорошо знаком французским средневековым авторам: часто именно он, а не кто-то из ветхозаветных царей, становился в их сочинениях образцом для подражания для того или иного монарха. Так, Карла Великого и Людовика Благочестивого уподобляли Давиду, а Людовика Святого – Давиду, Моисею, Соломону, Гедеону, Самуилу и Маттафии, отцу Маккавеев[265]. Начиная с середины XIV в. с Давидом последовательно сравнивали всех французских правителей – от Карла V до Карла VIII[266]. Как мне представляется, те же самые аналогии были использованы в случае с Жанной д’Арк, дабы лишний раз подчеркнуть действенный характер предлагаемой ею помощи. Не менее важным являлось и то обстоятельство, что все без исключения ветхозаветные пророки, с которыми сравнивали французскую героиню, всегда одерживали верх над своими врагами. Они были победителями, и эта особенность имела определяющее значение в формировании образа Девы на самом раннем этапе ее политической и военной карьеры.

Продуманность такого подбора аналогий становится, как мне кажется, особенно заметной в сравнении. Известно, что на появление при французском дворе странной девушки, обещавшей лично спасти королевство от захватчиков, в первой половине 1429 г. возникла масса откликов – и не только собственно французских. Так, в июле – сентябре того же года было создано одно из первых немецких произведений, посвященных Жанне д’Арк, – Sibylla Francica[267]. Анонимный автор трактата избрал похожий путь для объяснения интересующего его феномена: он сравнивал девушку с ветхозаветными пророками, однако делал это по-своему. «Французская сивилла» сопоставлялась им с Иеремией, Исаией, Иезекиилем и Даниилом. Все они, как и Жанна, заботились о своем народе и его освобождении[268], однако существенным отличием этих пророков от тех, чьи образы использовали французские авторы, являлось их личное невмешательство в ход истории: они были всего лишь советниками царей, но сами не участвовали в восстаниях и войнах. Таким образом, немецкий клирик, используя знакомую любому средневековому автору систему отсылок к библейским текстам, совершенно иначе оценивал появление Жанны д’Арк и ту роль, которую она должна была сыграть. Он отводил ей место помощника будущего короля, но не рассматривал ее в качестве активного участника грядущих событий.

Однако для советников Карла желание Жанны лично сразиться с врагом имело, как мне представляется, решающее значение: они всячески подчеркивали ее уверенность в победе и стремились передать эту уверенность своим сторонникам. Тем не менее в специальной литературе до сих пор не обращалось никакого внимания на существование подобных аналогий. Единственное исключение было сделано для Деборы, хотя ее образ всегда рассматривался историками исключительно в связке с другими «женскими» аналогиями, подобранными средневековыми авторами для Девы, – Есфирью и Юдифью[269]. Подобное сравнение объяснялось просто: французская героиня была женщиной, но при этом собиралась сражаться и возглавить армию, а потому для нее следовало найти в прошлом подходящую «пару», с которой она бы легко ассоциировалась, не вызывая при этом отторжения. Так была выбрана Дебора – идеальный со всех точек зрения библейский персонаж: женщина, которой постоянно давались откровения Свыше, которая не только предсказала победу в войне с захватчиками, но и сама выступила во главе войска[270].

Как мне представляется, «женская» составляющая в сопоставлении Жанны д’Арк с Деборой, безусловно, имела место, однако являлась не самой существенной чертой, сближавшей двух героинь. Значительно важнее половой принадлежности ветхозаветной пророчицы оказывался характер войны, которую она вела с врагами своего народа. Война Деборы, как, впрочем, и война Гедеона, Давида и Иуды Маккавея, носила освободительный, священный, а потому справедливый характер. Все ветхозаветные герои, с которыми сравнивали Жанну д’Арк, боролись за свои земли и свободу собственного народа. Именно в этом ряду, на мой взгляд, следовало рассматривать Дебору, сюда же советники французского дофина стремились поместить и свою новую героиню, дабы заранее, еще до начала ее активных военных действий подчеркнуть их справедливый характер[271].

Особое внимание данной проблеме уделил в своем Dissertatio Жак Желю. Он привел пять причин, почему помощь Господа, пославшего Деву, была заслужена французами. Во-первых, писал он, дело дофина было правым, ибо он являлся единственным сыном Карла VI, его родители состояли в церковном браке, что делало его законным претендентом на престол. Таким образом, лишение его прав наследства следовало считать противным естественному, Божественному и человеческому закону. Во-вторых, необходимо было учитывать заслуги предшественников Карла, ибо Франция всегда оставалась наихристианнейшей страной, свободной от ереси. В-третьих, Желю указывал на недостойное поведение англичан во время военных действий: их плохое отношение к пленным, отказ от погребения убитых воинов, истребление представителей Церкви, девственниц и беременных женщин, стариков и детей. В-четвертых, он настаивал, что английский король не имел никаких прав на Францию и узурпировал то, что не принадлежало ему по праву. Наконец, в-пятых, он отмечал, что война, начатая англичанами, имела куда более разрушительный эффект, нежели разорение одной страны: они спровоцировали волнения во всем христианском мире[272]. Жан Жерсон, подводя итог процедуре discretio spirituum в отношении Жанны д’Арк, называл цель, которую она преследует, «справедливейшей», поскольку она заключалась в восстановлении короля в его законных правах на королевство и в изгнании захватчиков[273]. Наконец, идея справедливой войны находила свое развитие в трактате Жана Дюпюи, который писал, что, хотя деяния Жанны, безусловно, превосходят возможности, присущие ее полу, она