Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна

мешала овсянку в маленькой кастрюле, найденной в мамином шкафу. Каша уже начала приставать ко дну, но я смотрела на экран телефона и почему-то думала не о дочери, а о том, как точно Александр выбрал слова.

Не «Олеся приехала, поговори с ней спокойно».

Не «Дочери тяжело».

Не «Давай хотя бы ее не разрушим».

А: не дави.

То есть виноватая уже назначена.

Я выключила плиту, хотя каша осталась полусырой. Поставила кастрюлю на подставку и села за стол.

В квартире за эти несколько дней стало чуть теплее. Не от батарей — они по-прежнему работали с ленивым металлическим недовольством. От вещей. Я купила новую простыню, полотенце, чай, тарелку без скола, губку для посуды, дешевую лампу на тумбу. На подоконнике стоял маленький горшок с базиликом из супермаркета. Он выглядел так, будто не переживет и недели, но все равно пах настоящей зеленью.

Я училась занимать пространство.

Не большое. Не красивое. Свое.

Но мысль, что через несколько часов в эту квартиру войдет Олеся, сделала стены снова тесными.

Я не боялась Александра так, как боялась разговора с дочерью.

С ним все было ясно, пусть и больно. Он давил, я держала дверь. Он требовал, я училась отвечать. Он не понимал, я переставала объяснять сверх того, что могла выдержать.

С Олесей было иначе.

Она не была врагом. Не была судьей. Не была оружием, хотя Александр уже пытался вложить ее в руку, как самый точный клинок.

Она была моей дочерью.

Девочкой, которую я носила под сердцем, пока Александр был в очередной командировке. Девочкой, у которой в три года был смешной страх перед пылесосом. Девочкой, которая в семь лет сказала на утреннике: «Моя мама самая красивая», а потом шепнула мне на ухо: «Я это сама придумала, без воспитательницы». Девочкой, которая в пятнадцать хлопала дверью и кричала, что я ничего не понимаю, а через час приходила на кухню есть сырники и молчать рядом.

Теперь ей девятнадцать.

И она ехала ко мне не за сырниками.

Она ехала узнать, почему ее семья рассыпалась.

Телефон снова загорелся.

Олеся.

«Я буду у тебя около двух. Можно?»

Я перечитала короткое сообщение три раза.

Можно.

Моя дочь спрашивала, можно ли прийти к матери.

Я набрала ответ:

«Конечно, дочка. Я буду ждать.»

Потом стерла «дочка». Почему-то показалось, что сейчас это может прозвучать как давление. Написала снова:

«Конечно. Я буду ждать.»

Отправила.

И тут же пожалела, что стерла.

До двух часов я пыталась привести квартиру в порядок. Не чтобы произвести впечатление, нет. Олеся знала бабушкину квартиру с детства. Она помнила этот коридор, старые обои, скрипучий диван, кухню, где бабушка лепила с ней вареники и разрешала есть тесто сырым, хотя я возмущалась.

Но теперь квартира выглядела не как место памяти.

Она выглядела как убежище женщины, которая ушла из большого дома.

Я мыла пол, протирала пыль, меняла полотенце в ванной, прятала документы в папку, потом доставала обратно, потому что Мокеев сказал держать их под рукой. Убрала со стола блокнот со списком имущества. Потом снова положила, но закрыла.

На странице сверху было написано: «Дом. Машина. Счета. Сейф».

Не те слова, с которых стоило начинать разговор с дочерью.

В половине второго я поняла, что не ела. Каша превратилась в серый комок. Я выбросила ее, поставила чайник, достала хлеб и сыр. Сделала два бутерброда. Один съела стоя, не чувствуя вкуса. Второй оставила на тарелке, будто Олеся все еще могла прийти голодной с дороги и сказать:

— Мам, у тебя есть что-нибудь нормальное?

В два без пяти я подошла к зеркалу.

Волосы собраны, лицо умыто, свитер чистый. Ни помады, ни украшений. На голом пальце полоска от кольца стала менее заметной, и это почему-то испугало меня сильнее, чем в первый день.

Следы исчезают быстрее, чем память.

Ровно в два позвонили в дверь.

Я подошла не сразу. Не потому что сомневалась, открывать ли. Просто нужно было сделать вдох.

Открыла.

Олеся стояла на площадке с маленьким чемоданом на колесиках и рюкзаком на плече. Высокая, тонкая, с моими глазами и отцовским подбородком. Волосы убраны в небрежный хвост, на лице ни грамма косметики, под глазами тени от дороги или бессонной ночи.

Она была такая взрослая, что мне стало больно.

И такая моя, что боль стала почти невыносимой.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Мы стояли друг напротив друга, как знакомые, которые давно не виделись и не знают, можно ли обняться.

Раньше Олеся входила сразу. Бросала сумку в коридоре, целовала меня в щеку, шла на кухню, открывала холодильник. Раньше у нее не было сомнений, что любое место, где я есть, автоматически принимает ее.

Теперь она спросила:

— Я войду?

— Конечно.

Я отступила.

Она закатила чемодан, сняла куртку. Повесила ее на крючок сама, хотя раньше всегда протягивала мне, не замечая. Сняла ботинки, поставила ровно у стены. Слишком аккуратно. Слишком осторожно.

Квартира сразу стала меньше.

— Чай будешь? — спросила я.

— Буду.

Мы прошли на кухню.

Олеся оглядывалась. Не явно, но я видела. Замечала новую лампу, пакет с продуктами у холодильника, папку на краю стола, старый мамин фартук на спинке стула. Ее взгляд задержался на новой зубной щетке в стакане у раковины.

Вот и все доказательство моего побега.

Зубная щетка.

Я поставила чайник, достала две кружки. Одна была мамина, с трещиной у ручки. Вторая новая, белая. Я машинально поставила новую Олесе, старую себе.

— Ты здесь живешь? — спросила она.

— Пока да.

— Папа сказал, квартира в плохом состоянии.

— Она старая. Но жить можно.

Олеся провела пальцем по краю стола.

— Здесь холодно.

— Я куплю обогреватель.

— На какие деньги?

Вопрос прозвучал резко. Она сама это поняла и тут же отвела глаза.

— Прости.

— Ничего.

Я налила чай.

— Деньги есть. Немного. И я буду искать работу.

Олеся посмотрела на меня так, будто я сказала, что собираюсь прыгнуть с крыши на соседний балкон.

— Работу?

— Да.

— Мам, ты серьезно?

— Да.

— Ты двадцать лет не работала.

— Официально — нет.

— А кто тебя возьмет?

Фраза ударила больно, но я удержалась. Олеся не хотела унизить. Она повторяла то, что уже слышала. Может быть, от отца. Может быть, от себя самой. Мир взрослых женщин после сорока казался ей далеким и немного жалким: если ты не построила карьеру раньше, куда тебе теперь?

— Не знаю, — сказала я. — Но буду пробовать.

Она села за стол, обхватила кружку ладонями.

— Папа говорит, тебе не нужно работать. Что он и дальше будет обеспечивать тебя, если ты перестанешь вести себя…

Она замолчала.

— Как?

— Неважно.

— Вести себя как?

Олеся сжала губы.

— Как будто он тебе враг.

Я села напротив.

— Я не считаю твоего отца врагом.

— Но ты наняла юриста.

— Чтобы развод пройти законно.

— Ты правда хочешь развод?

В ее голосе снова была маленькая девочка. Не вся — только одна тонкая нота, спрятанная под злостью.

— Да.

Олеся закрыла глаза на секунду.

— Я думала, ты просто… не